Счастливое детство четверых детей Доллангенджеров окончилось после трагической гибели их любимого отца. Их мать, оставшись без мужа и неспобная поддерживать привычный образ жизни, решает вернуться вместе с детьми в дом своего состоятельного, но деспотичного отца. Наследство, которое останется после его смерти, позволит семье никогда больше не беспокоиться о деньгах. А пока, Кэти, Криса и близнецов Кори и Кэрри, мать с бабушкой прячут на чердаке в своем огромном доме, подальше от дедушкиных глаз. Ведь путь к богатству трудный, надо всего лишь немного потерпеть. Но время идет, визиты матери становятся все реже, и детям кажется, что о них просто забыли. Ах, если бы только забыли...
Надежда, наверное, должна быть желтого цвета — цвета солнца, которое мы так редко видели. Сейчас, когда я восстанавливаю содержание этой книги из старых дневников, название как будто выходит само собой: «Открой окно навстречу солнцу». И все же, я с сомнением отношусь к такому названию. В гораздо большей степени наша судьба подсказывает образ цветов на чердаке. Бумажных цветов. Рожденных такими яркими и тускнеющих на протяжении той бесконечной череды мрачных, серых, кошмарных дней, что мы провели в плену у жадности — узниками надежды. Но мы никогда не делали своих бумажных цветов желтыми.
Чарльз Диккенс часто начинал роман с рождения главного героя, и, поскольку он был нашим с Крисом любимым писателем, я хотела бы повторить его манеру, если бы, конечно, смогла. Но он был гением, писавшим с врожденной легкостью, а мне каждое слово, появляющееся на бумаге, доставалось с горькими слезами, кровью, желчью, смешанными с чувством вины и позора. Я думала, мне никогда не будет больно, что стыд — бремя, которое суждено нести другим людям. Но прошли годы, и сейчас, став старше и мудрее, я принимаю его.
Невообразимая ярость, которая когда-то бушевала во мне, поутихла, так что, надеюсь, я смогу писать, примешивая к правде меньше ненависти и пристрастия, чем это было бы несколько лет назад.
Итак, подобно Чарльзу Диккенсу, в этом, с позволения сказать, художественном произведении я скроюсь за вымышленным именем и буду жить в несуществующих местах, моля Бога, чтобы эта книга причинила боль кому следует. Конечно, Бог в своей бесконечной милости позаботится о том, чтобы понимающий издатель собрал мои слова под одной обложкой и помог заострить тот нож, который я собираюсь использовать для своей мести.
Когда я была очень маленькой, в пятидесятых, я действительно верила, что жизнь похожа на бесконечно длинный и солнечный летний день. В конце концов, именно так она начиналась. Пожалуй, я немного могу сказать о своем раннем детстве, но это немногое было светлым и чистым, за что я буду вечно благодарить Всевышнего.
Мы не были ни богатыми, ни бедными. У нас было все необходимое. Может быть, были и предметы роскоши, но это можно было определить только по сравнению с другими, а в нашем миддл-классовом районе все жили более или менее одинаково. Короче и проще говоря, мы росли обыкновенными, «среднестатическими» детьми.
Наш папа отвечал за связи с общественностью в большой фирме, производившей компьютеры и находившейся в Гладстоне, Пенсильвания, городке с населением 12 602 человека.
Судя по всему, отцу сопутствовал огромный успех, потому что его босс часто обедал с нами и рассказывал о работе, с которой он так хорошо справлялся: «С твоим типично американским, пышущим здоровьем и опустошающе приятным лицом, было бы удивительно, если бы хоть один разумный человек мог противостоять тебе, Крис!»
Я всем сердцем соглашалась с ним. Наш отец был само совершенство. Ростом шесть футов два дюйма, весом 180 фунтов, с густыми льняными волосами, чуть-чуть волнистыми, как раз настолько, чтобы дополнить и не испортить его идеальный облик. В его лазурно-голубых глазах светилась любовь к жизни и ее радостям. Прямой нос не был ни слишком толстым, ни слишком узким. Он играл в теннис и гольф как профессионал и плавал так много, что ходил загорелым круглый год. Он постоянно уносился по делам то в Калифорнию, то во Флориду, то в Аризону, то на Гавайи или даже за границу, а мы оставались дома на руках у матери.
Когда по вечерам в пятницу он приходил через парадную дверь — это случалось каждую пятницу, потому что, как он говорил, он не мог переносить разлуки с нами дольше пяти дней — его широкая, счастливая улыбка освещала все вокруг, как маленькое солнце, даже если на улице шел дождь или снег. По всему дому разносился его громоподобный голос, едва он успевал поставить на пол чемоданы: «А ну-ка, идите, поцелуйте меня, если вы меня еще любите!»
Мы с братом обычно прятались где-нибудь у входа, и стоило ему произнести эти слова, мы устремлялись к нему из-за спинки кресла или дивана и бросались в его широко распростертые объятия. Он хватал нас, прижимал к себе и осыпал поцелуями. Пятница… Для нас это был лучший день недели, потому что в этот день к нам возвращался пара. В карманах костюма он приносил для нас подарки поменьше, а в чемоданах находились большие, которые появлялись позже, когда наступала очередь матери. Она терпеливо ждала, пока отец закончит с нами и затем медленно направлялась к нему, приветственно улыбаясь. Радостные огоньки загорались в папиных глазах, и, обняв ее, он долго смотрел ей в лицо, как будто они не виделись по крайней мере год.
