Теперь я могла уйти с чистой совестью, зная, что близнецы не проснутся и не обнаружат нашего отсутствия. Они спали так крепко, что и по утрам-то их было не добудиться, так неохотно они возвращались в этот мир – вялые, сонные, с затуманенными глазами. Это пугало меня порою, когда я смотрела на них спящих. Две маленькие куклы, которые не растут, они были погружены в оцепенение, больше похожее на смерть, чем на нормальный ночной сон.
Прочь, скорее прочь отсюда, весна не за горами, мы должны бежать, пока не поздно. Внутренний голос, интуиция постоянно твердили мне это. Крис смеялся:
– Кэти, опять ты со своими предчувствиями. Нам нужны деньги. По меньшей мере пять сотен. К чему эта страшная спешка? У нас сейчас есть еда, и нас больше не бьют; даже когда она застает нас полуодетыми, она не говорит ни слова.
Почему бабушка не наказывала нас больше? Мы ничего не сказали маме о прежних наказаниях; по-моему, это были настоящие грехи и их нельзя ничем оправдать. Однако старуха по-прежнему была с ней заодно. Каждый день она приносила нам продуктовую корзину, в которой были сэндвичи, тепловатый суп в термосах, молоко и всегда четыре пончика с сахарной пудрой. Почему бы ей хоть раз не разнообразить наше меню и не принести, допустим, хлеба, булочек, кусочков пирога или торта?
– Пошли, – командовал Крис, таща меня за собой по темным и зловещим коридорам. – Оставаться на месте опасно. Мы быстренько заглянем в трофейный зал, а затем сразу к маме в спальню.
Мне было достаточно и одного взгляда на этот самый трофейный зал. Я ненавидела, прямо-таки видеть не могла этот портрет маслом, висящий над встроенным камином. Он был так похож на нашего отца и в то же время совсем другой. Такой жестокий и бессердечный человек, как Малькольм Фоксворт, не имел права быть красивым, даже в юности. У него были такие холодные голубые глаза. За один этот взгляд он должен был покрыться с головы до ног болячками и нарывами. Я увидела все эти головы убитых им животных, тигровую и медвежью шкуры на полу и подумала, до чего же подходит ему этот трофейный зал!
Если бы Крис разрешил мне, я бы заглянула в каждую комнату. Но он тащил меня мимо закрытых дверей, разрешая заглянуть лишь в некоторые.
– Нечего совать туда свой нос! – шептал он. – Там ничего интересного.
Он был прав. Тысячу раз прав. Я поняла, что имел в виду Крис, когда говорил, что дом этот роскошный и великолепный, но совсем не теплый и не уютный.
Тем не менее он не мог не произвести на меня впечатление. Наш дом в Гладстоне проигрывал в сравнении с ним.
Миновав длинную анфиладу затемненных залов, мы наконец достигли апартаментов нашей мамы. Конечно, Крис описывал мне в деталях и кровать с лебедями, и кроватку на ножках, но лучше раз увидеть, чем сто раз услышать! У меня захватило дыхание. Мои мечты обрели крылья! Вот это великолепие! Это была не комната, а дворцовая палата для королевы или принцессы!
Я не могла глазам своим поверить, глядя на эту шикарную, роскошную, великолепную спальню! Ошарашенная, я бродила по ней туда-сюда, прикасалась к стенам, обитым дамасским шелком изысканного розово-земляничного цвета: такой шелк на стене дороже самого великолепного ковра. Мои пальцы касались меховой обивки, и я чувствовала себя сбитой с толку и сокрушенной. Я трогала пышные занавеси кровати и тяжелые драпировки из лилового бархата. Я спрыгнула с кровати и встала, глазея в восхищении на этого чудесного лебедя, чей внимательный, но сонный красный глаз, казалось, следил за мной.
Затем я отвернулась от этой кровати, где наша мама спала с чужим человеком, не нашим отцом. Я зашла в ее огромный гардероб, где можно было прогуливаться, сожалея о богатстве, которое никогда не будет моим, разве что в мечтах. У мамы было больше одежды, чем в универмаге. Плюс туфли, шляпки, сумочки. Четыре длинные меховые шубы, три короткие, пелерина из белой норки и темная из соболя, плюс меховые шляпки, около дюжины фасонов, из самых разнообразных мехов, плюс леопардовое манто на зеленой шерстяной подкладке. Затем халаты, ночные сорочки, пеньюары, все это разных фасонов, в оборках, разноцветное, отделанное то мехом, то перьями, струящееся, переливающееся, из бархата и шелка, из шифона, комбинированное, – боже мой! Ей пришлось бы прожить тысячу лет, чтобы надеть это все хотя бы однажды!
Я прихватила то, что попалось мне под руку, и отнесла в золотую гардеробную, которую показал мне Крис. Я заглянула в ванную, всю в зеркалах и живых растениях с настоящими цветами, там было два унитаза – один без крышки. (Я знаю теперь, что это было биде.) Отдельно – душ.
– Это все новое, – объяснил Крис. – Когда я впервые был здесь, ты знаешь, в ту ночь на Рождество, этого всего не было, я имею в виду, этой роскоши.
