Лето стояло поистине великолепное. Где-то внизу, на самом изгибе реки, голубое небо будто сливалось с зелеными травами и серебристой водою. Здесь же, над нашими головами, оно сверкало своими неповторимыми красками — необъятное, далекое, недосягаемое. А рядом — песок: чистый, желтый, сыпучий. Если мы не купались, то сидели в песке и строили из него башни. Строили даже целые города. Со всех сторон наш город окружали дворцы, а посередине высился огромный дворец Пенги, бога и царя всех цыган. О нем мне рассказывал папаша Мулон.
Потом к реке приходили на водопой буйволы и растаптывали своими копытами наш город.
И так изо дня в день.
Но ничего! Когда буйволы уходили, мы строили другой город. Еще лучше прежнего.
Как-то раз после полудня из деревни, видневшейся за кустами орешника, прибежала целая орава ребят. Раздевшись на берегу под невысокой ивой, они с криком бросились в воду метрах в двадцати от облюбованного нами места.
24
Заметив нас, они вдруг перестали галдеть и, не сговариваясь, бросились к нам. Кое-кто из них торопливо плыл, а кто и просто шлепал по воде, словно боясь упустить нас. Но мы не убежали. Мы смотрели на них и ждали.
Что бы это значило?
— Цыгане! — услышал я.
— От этих черномазых и вода-то стала черной...
Взрыв смеха заглушил последние слова.
— Зато они хоть всех лягушек сожрут.
— А заодно и баштаны обчистят...
Вскоре ребята оказались совсем рядом с нами и теперь оглядывали нас с презрительной усмешкой и, пожалуй, с каким-то затаенным любопытством. Да, да, они никак не могли скрыть свое любопытство.
Я сразу заприметил самого рослого из них, конопатого и остроносого мальчишку. Он-то первым и завел разговор.
— Ну что, цыганские морды, наловили лягушек?
В вопросе конопатого, сознававшего свое превосходство, звучал явный вызов.
— Мы лягушек не ловим, — отозвался я. — Мы здесь купаемся, только и всего.
— Смотри-ка! — в упор уставился на меня конопатый. — Ха, они купаются! Да еще в нашей речке! А кто вам разрешил?
— Никто. Речка такая же наша, как и ваша. Она ничья.
Должно быть, мой ответ не понравился конопатому. Он было размахнулся, но так и не ударил. Я стоял на том же месте и только молча смотрел ему прямо в глаза. Страха не было, но драться тоже не хотелось.
— Эх, — процедил он сквозь зубы. — Даже и бить-то его неохота.
Остальные безмолвно наблюдали за нами.
Потом кто-то из их компании крикнул:
— А ну, цыганята, собирайте ваше барахло и мотайте отсюда!
25
«Какая разница, где купаться? — подумал я. — Можно перебраться и в другое место».
Так или иначе, нам пришлось все же уступить: ведь их было больше нас. Мы медленно стали вылезать из воды.
Вдруг конопатый схватил меня за руку и повернул лицом к себе.
— Гляньте-ка, а этот вот совсем не цыган! — крикнул он своим товарищам, словно увидел невесть что такое.
— Ну да, он белый, как и мы, — отозвался другой.
— Метис, — бросил кто-то.
— Белый цыганенок!
Мы выбрались на берег и долго смотрели, как друзья конопатого плескаются в воде.
Они все время зубоскалили, отпуская всякие шуточки по нашему адресу, но во всем этом не чувствовалось ни злобы, ни мстительности. Обыкновенные мальчишки — задиры и забияки.
V
Было начало августа, а мы все еще стояли табором на этой равнине. Я только радовался: надоели бесконечные странствия по дорогам. Мне полюбился этот тихий, безмятежный край, будто жил я здесь всю жизнь, будто был он моей родиной.
Даже сама река казалась мне бесценным подарком, который преподнесло нам уходящее лето. Недаром мы спасались в ее прохладной воде в жаркие полуденные часы.
Башни, построенные из песка, рыбная ловля, необозримая ширь лугов — все это невольно скрашивало монотонную, серую скуку однообразных душных дней.
— Папаша Мулон, давай останемся здесь навсегда, — однажды попросил я его, когда он задумчиво сидел на берегу с удочкой в руке.
Он повернулся ко мне, и его проницательные стариковские глаза засветились, нежностью и лаской.
— Тебе нравится тут, сынок?
26
— Еще бы не нравиться!.. Лучше, чем здесь, нигде не было.
— Мы проживем тут до самой осени — это уж точно. Но навсегда здесь мы, конечно, не останемся...
Он махнул рукой в сторону рисового поля:
— Смотри, рис зреет.
— Ну и что? — удивился я, не понимая, при чем здесь рис.
— Крестьяне не управятся с ним одни. Им нужны помощники.
— Значит, мы будем им помогать?
— Ну да, жать, а потом молотить.
Наша жеребая кобыла Белка становилась со дня на день все грузнее. Теперь, отпуская ее ка луг, ей уже не связывали передние ноги, не в пример остальным лошадям. Терпеливая и безропотная, она была великой умницей — ей-богу, не хуже человека. Целыми днями она слонялась возле шатров, пережевывая сочную траву. А травы было так много, что Белке и впрямь незачем было перебираться за чужую межу и травить там посевы.
Пока мы с папашей Мулоном разглагольствовали о полевых работах, Белка, стоявшая рядом, спокойно похрустывала травой. Я посмотрел на нее:
— Папаша Мулон, а ведь с таким здоровым брюхом Белка не сможет ходить вокруг столба на гумне...
