Ничего не ответив, я повернулся и ушел. Мне показалось, что Базел хочет вырвать у меня кусок сердца. Было страшно обидно и больно…
Нет, ни за что на свете не отдал бы я Меченого! Предложи мне хоть десяток красивых коней. Почему — объяснить я не могу. Да вы и сами знаете, почему…
Лето, словно желтая солнечная река, катило дни в своем широком русле.
Созревал рис. Значит, приближалась жатва. Папаша Мулон уже принялся точить серпы.
Каждый день тащились к гумну все новые и новые цыганские повозки с кучей голопузых ребятишек на них, понуро брели лошади и ослы… Строились новые шалаши, зажигались новые костры. На гумне опять стало шумно, весело и пестро, как на ярмарке. По ночам слышались песни, выкрики, звуки бубнов и скрипок. Казалось, жизнь здесь не замирает, ни на минуту.
Как-то в сумерках нагрянула к нам беда, страшная и неожиданная. В табор пришли два милиционера и несколько крестьян из далекого, незнакомого нам горного села. Они заявили, что целую неделю ездили по округе, разыскивали нас.
Я даже сразу и не понял, зачем они припожаловали сюда. «Наверно, их кто-нибудь обокрал, вот и пришла милиция, чтоб во всем разобраться», — подумал я. Но не успели милиционеры и рта раскрыть, как один из крестьян подбежал к лошадям, пасшимся на лужайке, и радостно завопил:
— Вот обе мои лошадки, вот они!..
Все столпились вокруг коней. Крестьяне узнавали своих кормильцев и хватались за их гривы, будто боялись потерять их снова.
Кое-кто из недавно приехавших цыган принялся спорить:
— Лошади наши, клянемся семерыми детишками…
Однако ни мольбы, ни клятвы им не помогли.
— Живо забирайте своих коней! — скомандовал один из милиционеров селянам.
И вдруг я увидел, как какой-то крестьянин привязывает веревку на шею Меченого. Я вздрогнул, подбежал к наглецу и схватил его за руку:
— Оставь в покое жеребенка, дядька! Это мой Меченый!
Крестьянин со злостью оттолкнул меня локтем. Я упал и заплакал.
— Это наш жеребенок, — вмешался и папаша Мулон, думая, что здесь просто недоразумение.
— Как это ваш, если он мой! — истошно заорал крестьянин.
Все цыгане, знавшие Меченого, вскочили на ноги и яростно заспорили. Но это ни к чему не привело.
Папаша Мулон, поняв, что дело становится серьезным, подошел к милиционеру и попытался спокойно ему объяснить, что происходит. Но тот не пожелал его и выслушать.
— А ну, прочь отсюда, старик, прочь! И дьявол порою попадает впросак… — оттолкнул его милиционер. — Пошел прочь, все равно ничто тебе не поможет…
Эти слова больно уязвили честного Мулона. Он, старый цыган, не только никогда не прикасался к чужому, но и другим не советовал. Да кто поверит цыгану? Ведь цыгане вечно врут!.. Цыгане вечно воруют… Разве люди могут понять, что и среди цыган есть немало честных, порядочных и справедливых людей?!
Вытирая слезы рукавом своей рваной рубахи, старик, как маленький ребенок, шел за милиционером и молил его:
— Не позволяйте уводить нашего жеребеночка. Клянусь вам своими семьюдесятью девятью годами, что он наш… Он от Белки…
Но мольбы его оставались без ответа.
Размазывая слезы по лицу, я смотрел, как уводят моего жеребенка.
Впереди, опустив головы, шли цыгане-конокрады, за ними шагали два милиционера, а позади неторопливо шествовали крестьяне, ведя на поводу коней. Среди них, не считая уже Меченого, было и еще несколько цыганских коней.
На лужайке, за шалашами, стояла лишь одна слепая тощая кобыла, жить которой осталось считанные дни.
Прошло несколько дней, как увели Меченого. Я не находил себе места. В душе было пусто и тоскливо. Ничто не радовало меня. Не хотелось ни играть, ни работать. Какое-то удивительное чудо вернуло мне любимого коня, но радость эта оказалась слишком короткой — увели от меня Меченого, увели неожиданно и несправедливо. Отняли. Навсегда.
Старик тоже был угнетен. После злосчастного вечера он сгорбился еще больше. Глубокие, темные морщины еще сильнее избороздили его лицо. Он стал угрюмым и теперь вообще почти не разговаривал. Так и казалось: вот-вот он расплачется.
Я уже и не напоминал ему ни о чем. Он тоже.
И Рапушу и Насихе жалко было меня.
Все цыгане успели полюбить огненно-рыжего жеребца с белой отметиной на ноге. Все сокрушались о нем, все возмущались подобной несправедливостью.
Когда мучительное отчаяние хватало меня за горло, я убегал в леса Мадры, чтобы там, на какой-нибудь полянке, тайком выплакаться. Я бродил по всем этим местам, вспоминая о своей дружбе с маленьким тонконогим жеребенком. А на душе становилось еще тяжелее.
В те дни, когда мы со стариком работали в поле, я волей-неволей забывал о Меченом. Усталость, соленый пот, разъедавший кожу, острые колючки, горячее солнце, обжигавшее голову, — все это заставляло торопиться, поскорее сжать свою полоску и стремглав убежать в тень ивы или к прохладной речке.
Труднее всего было по вечерам. Когда мы возвращались в свой шалаш под большим явором, Меченый так и стоял перед глазами. И в эти минуты я никак не мог удержаться от слез.
— Да успокойся же ты, сынок! — утешал меня папаша Мулон. — Зачем так убиваться? Это ничему не поможет. Что с возу упало, то пропало…
