Оливер зажмурился. Мочевой пузырь раздулся так, что стало больно.
— Отпустите меня, — сказал он. — Ну пожалуйста.
— Никуда ты не пойдешь. Будешь стоять тут по стойке смирно, пока в штаны не напрудишь.
Оливер почувствовал, как из глаз покатились слезы.
— Ну что нюни распустил, как девчонка! — продолжал глумиться сторож.
Оливеру пришло в голову, что, хотя Лючия и девчонка, она все равно храбрая и сильная. Распахнув глаза, он посмотрел на своего мучителя сквозь пелену слез.
Тот подался вперед со словами:
— Ты же знаешь, что я с тобой сделаю, если хоть слово кому сболтнешь?
Оливер ничего не ответил.
— Я приду к тебе ночью, когда ты заснешь, и…
Визель сделал вид, что хватает его. Оливер едва не закричал, а Визель зашелся от хохота. Но тут что-то ударило его по лицу и упало на пол.
Оба уставились на перепачканную мелом губку, оставившую белый след на щеке сторожа.
Визель обернулся, а Оливер со всей мочи ринулся в образовавшийся просвет между дверью и телом сторожа.
— Стой! Ты куда? — неслось ему вслед, но Оливер уже был в безопасности.
Матиас и Диего встали стеной между ним и его мучителем.
— О! Явились не запылились твои защитнички! — хрюкнул сторож. — Когда ты перестанешь быть таким ссыкуном?
— Не трогайте его! — сказал Матиас.
— А тебе чего, Клавора? Папаша мало порол на этой неделе, хочешь еще?
Сторож вытер мел со щеки.
— И Валент-младший тоже здесь, — не унимался сторож, переключившись на Диего. — Ну а твой старик и подавно плохо кончил.
— Не надо! — прокричал Матиас, но к нему никто не прислушался.
Оливер видел, как товарищ схватил Диего за руку и попытался увести прочь, но тот будто окаменел.
— Пойдем отсюда, — умолял Матиас.
— Я слышал, о чем трепались полицейские там, на парковке, прежде чем увезти твою мамашу, — подмигнул Визель. — Хочешь, расскажу?
Диего стоял, не говоря ни слова, и неотрывно смотрел на сторожа. Оливер подумал, что друг сейчас похож на загипнотизированного.
— Хочешь, расскажу, как его грохнули?
Тут уже все трое обратились в слух.
Абрамо Визель вытянул руки, скрючил пальцы как когти и медленно поднес их к лицу Диего.
— Его отвезли в лес и вырвали глаза! Вот так!
Жуткий рассказ прервал голос учительницы из коридора. Матиас схватил Диего и Оливера и потащил прочь.
До них еще долго долетали жалобные причитания Визеля, сетовавшего на слабое здоровье и на то, как он устал драить сортиры после проделок невоспитанных мальчишек. Даже не оглядываясь, Оливер не сомневался, что одной рукой Визель мнет губку, а другой — подпирает поясницу.
Вместо этого он взглянул на Диего и не узнал друга. Тот стал мертвенно-бледный, как покойник. Точь-в-точь как его отец.
В полутемном помещении на экране друг за другом мелькали снимки, сделанные на месте преступления.
Крупный план сжатых синюшных губ. Капилляры, разбегавшиеся под кожей, словно ручейки. Бледная грудная клетка. И две черные впадины вместо глаз.
Такие снимки — основа основ каждого дела. Тот пластилин, из которого со временем слепится лицо — лицо убийцы, оно впоследствии обретет и имя. Именно составление профиля — психологического портрета — позволяет выйти на преступника.
Тереза смотрела на экран, утонув в кресле между двумя друзьями — главным следователем Амброзини и заместителем прокурора Гардини, — соблюдавшими на службе строгую субординацию. За ними разместилась оперативная группа.
Все они совсем недавно вернулись в участок с места преступления, продрогнув до костей. Расследование только началось, и рабочий день грозил плавно превратиться в рабочую ночь.
Глаза Терезы, воспаленные от усталости, тем не менее внимательно смотрели на экран.
Еще снимки — на сей раз запечатлевшие девственную природу. Среди растительности тут и там виднелись таблички и надписи, расставленные криминалистами. Такими табличками обозначали всё: следы крови, отпечатки обуви, ветки, обломанные зверем в человечьем обличье.
И, наконец, самая впечатляющая из этих макабрических находок: Тереза почувствовала, как дыхание сидевшего рядом заместителя прокурора участилось. В этот момент она окончательно поняла, что они имеют дело не с «обычным» убийством. Помимо психической составляющей, в этом деле проглядывало нечто еще более опасное, чему она пока затруднялась подобрать название.
Привычные мотивы не могли пролить свет на это преступление. Человеческий разум не в состоянии сотворить такое из ревности, мести либо из-за денег. Появившийся на экране тотем нес в себе глубинный смысл. Он требовал к себе внимания, потому что о многом мог рассказать.
— Вот это, пожалуй, больше всего и пугает, — пробормотал Амброзини.
Тереза разделяла его мнение, но теперь, когда она пригляделась внимательнее, в голове у нее промелькнула смутная догадка. Но ухватить ее суть никак не удавалось: мысль, вертевшаяся на поверхности, то появлялась, то сразу же исчезала, как только Тереза подбиралась к ней вплотную.
— Что-то не так? — поинтересовался заместитель прокурора.
