"Да, я могла бы со временем веселиться в этом вертепе, конечно же, могла бы, - думала Мария Ивановна, выходя из вольеры. - И он знал об этом. Знал, что буду со временем веселиться, что я такая, и потому, будучи опытным охотником, не торопился".
Эгисиани продолжал лежать без чувств. Марья Ивановна вышла в коридор, поборов желание пощупать у него пульс.
На полу коридора сидел, прислонившись к стене, официант. По его смотревшим внутрь остановившимся глазам было видно, что он очнулся мгновение назад и теперь проверяет, все ли его системы работают нормально. Рядом с ним стояла серебряная кастрюлька. Она упала с разноса, но чудом приземлилась на донышко.
"Оленина по-чухонски", - подумала Марья Ивановна.
Криво улыбнувшись, присела, шевельнула крыльями носа - пахнет вкусно. Взяла кусочек, попробовала. "Оригинально, но горчицы я клала бы меньше". Попыталась представить Кристину, хохоча записывающую рецепт. Круглое личико. Кудряшки. Внимательные глаза...
Нет, не то. Все не то. Трудно представить человека, чем-то придавленного к земле. Чем?
У всех есть головы. Руки. Ноги. Половые органы.
И то, что придавливает к земле.
Жизнь.
Жизнь придавливает к земле.
Несостоявшаяся жизнь.
Марья Ивановна поднялась на ноги, поправила юбку, вышла на улицу через запасной выход. Два поворота - один направо, другой налево - и, вот, Тверская.
Обычная Тверская, вся, вся в себе.
Решила ехать на метро. Наложила на себя епитимью.
Пошла по направлению к памятнику.
На полпути отметила: "Не смотрят и не оборачиваются. Конечно, с таким лицом..."
Прошла мимо милиционера. Тот посмотрел. Увидел. Кого? Проститутку?
Да, проститутку. Они в них разбираются.
"Если бы Смирнов мог ударить. А он надуется. И отвернется. Ну и пусть. Куда он денется?"
Пушкинская площадь.
Вон урна, в которую она бросала пакет с трикотажным костюмом. И мобильником. Из нее выглядывала сине-красная бутылка "Кока-колы".
Прошла мимо.
Но что-то остановило. Обернулась, посмотрела. Глаза сузились. Подошла, вынула из сумочки заколку, не задержав на алмазе глаз, бросила.
Звучно ударившись о пластик бутылки, заколка упала в темноту.
Упала в темноту и превратилась из ненавистного свидетеля, гадкого искусителя, неприятного напоминания в чью-то будущую радость.
На душе сделалось хорошо. Но в метро спустилась.
Епитимья, так епитимья.
Вагон был пуст. Спереди и сзади люди, как обычно, а этот пуст. Лишь напротив сидел мужчина в шляпе. На коленях его громоздился потертый кожаный портфель.
Мужчина смотрел строго и бесчувственно, как сопровождающий.
Сопровождающий в чистилище?
Мужчина отвел взгляд. Марья Ивановна продолжала смотреть.
Мужчина глянул на ботинки. Поправил галстук. Протер кончиками пальцев нос.
Марья Ивановна смотрела. Она ехала в чистилище. А он сопровождал. Поезд начал притормаживать. Мужчина встал, подошел к двери. Перед тем, как она открылась, обернулся к ней и сказал:
- Вы не подумайте чего. В этом вагоне спартаковские болельщики ехали, вот все люди и сбежали...
И вышел. Дверь закрылась. Марья Ивановна осталась одна.
"Уйдет Смирнов - явиться Паша".
13. Вова прокололся.
Домой она пришла в половине двенадцатого. Сама открыла дверь, подошла к двери гостиной, глянула искоса - Смирнов курил, лежа на диване. Переоделась, умылась, намазалась ночным кремом, села рядом в кресло.
Он не посмотрел.
- Ты уже лежишь на спине?
Смирнов не ответил.
- Ты зря так, - сказала Марья Ивановна, положив ему руку на колено. Ничего не было. Почти ничего.
- Одни фантазии? - не удержался Смирнов. Ему нравилась не накрашенная Маша. Такая домашняя.
- Да. Он вставил громадный бриллиант в заколку, и я раскисла.
О бриллианте Марья Ивановна сказала намеренно. Смирнов не мог дарить ей бриллиантов и, поэтому, без сомнения, переложит часть ее вины на свою чашечку весов.
- Показала бы, что ли? - приподнялся он. Приподнялся и скривился от боли.
- Я ее выбросила.
- Выбросила заколку с бриллиантом!?
- Да.
- Ну и зря. Память была бы.
- Не нужна мне такая память...
- Такая память... - усмехнулся Смирнов. - Ты мне сейчас все по порядку расскажешь, потом мы сделаем выводы, после которых, я надеюсь, тебе станет ясно, что за память была бы эта заколка с бриллиантом за тысячу баксов...
- За пять тысяч.
- Ты стоишь пять тысяч долларов!? - округлил глаза Евгений Александрович.
- Я стою столько, сколько дашь ты...
- Ладно, хватит лирики, хотя приятно. Рассказывай, давай.
Марья Ивановна рассказала все без утайки. Смирнов задумался.
Был уже час ночи.
В пять минут второго он сказал:
- Сдается мне, что он тебе сказки рассказывал. Понравилась ты ему, вот он и поспорил, что в два дня тебя на лопатки уложит. Он и на Кристину спорил, не сомневаюсь...
- Почему ты так думаешь? - Марье Ивановн не хотелось верить.
