…Нужно готовить схемы расположения траншей. Назначен нач. строительного штаба. Для того чтобы иметь помещение, первым делом, войдя в избу, приходится разбрасывать топографические карты по всему полу, закрывая его полностью. Тем самым чтобы подчеркнуть отличие специфики своей работы от работы других подразделений. Можно уступать только в случае, если на ту же избу претендует медсанбат или перевязочный пункт. Но с людьми из других частей нельзя церемониться. Другие, может, и могут ночевать под дождем, укрываться в палатках. Но нельзя же готовить схемы расположения траншей под дождем. Чтобы потом намечать, где будут наблюдательные пункты, а где огневые позиции, проезжать на машине и намечать линию траншей следами колес. И в этих траншеях не будет слепых углов.
Это уже звучит совершенно иной голос!
Да, вот это именно дед. Конечно же в Красной армии! Нач. строительного штаба, а прежде был в маскировочной роте. В отдельном рабочем батальоне. Возводил укрепления, замаскировывал технику, ставил светомаскировку. Сооружал фальшивые артбатареи из деревянных чурбаков.
А что за чушь со свастикой и касками мельтешила прежде перед глазами Вики?
Тьфу ты, черт, догадался, точно, да!
Дед записывал не только свою жизнь. Его тетради — это хор чужих речей. Жизней, прикнопленных на бумагу.
На первых листах, вероятно, дед конспектировал воспоминания пленных немцев. Может быть, от них только и уцелело, что эти слова. А может, не пленных, а уже отстрелявшихся, встреченных в Дрездене, в послевоенное время.
О других Сима пишет от первого лица, через «я». А о себе — в третьем лице, зовя себя по имени или фамилии. Сколько мы с Бэром на это насмотрелись в документальной прозе фронтовой, подумал и снова глубоко втянул носом воздух Вика.
Но нос такой, что тяни не тяни — наглухо забит.
Зофка в завершение встречи отбирает синюю тетрадь, вытаскивает из сумочки фотографию: стопки деревянных плашек. Снято сбоку. Видно, что в каждой деревяшке выдолблена полость, а в полость заложены бумаги и тетради. Видны корешки.
— Ну вот. В кутиях мы взяли и эту фотографию. Инвестировали средствы и заплатили. Думали передавать в издательствы. Патентовать сюжет для киноправ. Но вы сами и текстологию сделаете, и опубликуете, и запатентуете сюжет!
— Но почему я это должен покупать? Ведь все-таки я, Виктор Зиман, при рождении Жалусский, — наследник деда. Вы что, праводержателю его же собственный копирайт тем самым пытаетесь продать?
— А кто сказал, что продаем копирайт? Копирайт ваш. Запатентуйте киноправа, мы не патентовали! А бумаги куплены. И вы купите. Мы в них инвестировали средствы. Требуется затраты вернуть.
Виктор соображает. Не обойтись без консультации копирайтового адвоката. Мирей куда-то канула, как на грех. Подводит под монастырь.
У американских коллег, может, спрошу об адвокатах? Но поди еще дозвонись до Роберта или до Сэма Клопова. Вместе с компьютером я лишился и их номеров.
Теперь ждать, когда мы с ними увидимся. В «Арабелле», в четверг, не раньше.
Придется опять к Ульриху. Среди интерполовских друзей, пенсионеров, может, есть старенький адвокат по праву? Эх, другарей бы не спугнуть.
Ладно, скажу: «идет»?
Или нет, скажу: «обдумаю»?
— Так сколько у вас листов, сколько папок или тетрадей? И какую сумму вы хотите в компенсацию своих затрат?
Зофка и Чудомир переглянулись, оба явно робели переходить к итоговой фазе. Зофка даже как-то беспомощно обвела взглядом ресторан и сосредоточилась на разглядывании кофейных опивков на блюдце.
Украинки, как назло, клали скатерть на соседнем столе.
— Пупу мне, говорил, подарит, та ж у меня этой пупы вже повна шухляда.
Чудомир не стал обращать на них внимания, прокашлялся:
— Вот, передаю ксерокопии, всех тетрадей листы. Двадцать листов. Тетрадей шесть, вот, на смотр, смотря от моих рук. Двадцать тысяч долларов.
— Как, двадцать тысяч за вот эти шесть тетрадочек?
— Двадцать тысяч за каждую одну. Но есть бонус, отдельная папка. Если в покупе шесть тетрадей, даем еще папку с меморандумом. И с Плетнёвым. У вас право все взять по лучшей первой цене. Найс прайс.
Фу-ты ну-ты, важности сколько! Найс прайс! Какой аукцион на Жалусского может начинаться со ста двадцати тысяч? Кому эти бумажки вообще даром нужны, за исключением внука Жалусского? Сукины дети! Подлюги.
