Так как и после еды и пива вырубиться не удалось, а голова гудит, попробуем другое. Откроем снова самолетную распечатку.
…Я тогда сначала хотел тебе сгоряча выложить, разбежался. А на Мало-Васильковской сидел уже как раз твой будущий зять. Ненаглядный Ульрих. Свататься (нрзб). Зачем я с ним в Париже откровенничал? Он сюда приперся. Ну, трепались мы о чем-то постороннем, помнишь? О трамваях. Но у меня из головы не шло. Это как — ему жениться на нашей Люкочке? Люка выйдет за этого нудилу с чекистским прошлым? Не знал что и сказать. Но одно я понимал — при нем о немецком музее, естественно, не упоминаю. И правильно. Потому что когда вернулся, там с мамой сидел и пил чай как раз один знакомый этих немцев. Сидел он чернее тучи. Его прислали экстренно со мной говорить. И еще до того, как надрались, он заставил меня побожиться, что никому, ни тебе, ни даже маме, я не болтну, что видел в Германии. У меня, как они прознали, есть репутация трепача. Тоже Америку открыли. Да, конечно, трепач. А кто их заставлял мне показывать секретные фотографии? В общем, я им поклялся. Так что пришлось на пару лет воды в рот набрать. Зато теперь я уверен, что уже можно. Ведь сейчас этот музей уже в ФРГ открыт. Не в ГДР. Так что это никому из гэдээровцев повредить не может.
Читая это, конечно, заснуть тоже навряд ли получится. А если засну и придут призраки детства? Ну да и пусть! Добро пожаловать, Мило-Васильковская. Милая. Но пусть не снятся ни Тоша, ни Наталия.
За столик к Жалусскому и Плетнёву тут как раз подсаживается та самая приятельница, которую они ожидали и с радостью, и с опаской — Плетнёв видел в ней угрозу спокойному питью.
