Довольно скоро случилось, к изумлению Вики, что мама как-то не вздумала переживать из-за машины, которую из баррикады выпростать оказалось невозможно, и они уселись в бистро и о чем-то заспорили. Разговором явно правил некий быстрый демон. Слова хватались за все предметы и касались разнообразных тем, звуки накрывали друг друга, взгляды взлетали и опадали на стаканы и тарелочки. Свою маму Вика в таком состоянии не видел никогда. Видимо, Оливье довел ее своими разглагольствованиями до невыносимого раздражения. Она даже раскраснелась вся. А Оливье говорил и говорил, быстро, речь его состояла из стольких обрубленных слов и сокращений, что Вика на лету очень мало что успевал понимать. Мама почти не переспрашивала. Видно, что-то она улавливала, а другое угадывала. Немало, видимо, парень всего ей странного насообщал. А Люка обожала ведь учиться и узнавать, особенно — новую лексику.
— Но это возмутительно. У нас был митинг во дворе Сорбонны, они влетели, похватали всех, арестовали Жака Соважо.
— При чем здесь моя машина?
— Надеюсь, она не пострадает. Вы ее видели там?
— Да, во втором ряду справа. Я бы хотела взять ее и уехать.
— Что вы, сейчас разобрать наши ребята ничего не дадут. Мы уходить не будем, ждем этих мерзавцев. Только что во дворе выступал председатель профессорского профсоюза Ален Жейсмар. Сказал — профессора нас поддержат. Сартра пустили в оккупированную Сорбонну, он с нами.
На столе быстро пустел графинчик красного вина. Официант сказал, заменяя на полный: «То же, кариньян». Вика сидел рядом и все хуже насупливался, хотя ему взяли блин с сахарной посыпкой и кока-колу. Насчет кока-колы Оливье высказался, что это совершенно против его личных принципов, империалистическое питье, но у вас, верно, Люси? Наверно, говорю, у всех у вас в СССР с рождения такая идейная закалка, что можно?
— Какая-какая закалка? — сказала мама. — Это во мне никак идейную коммунистку ищут? Так очень напрасно.
Парень не то не ждал этого афронта, не то, напротив, ждал. Он все больше заводился и теперь уже поддевал и подзуживал Лючию по всем пунктам поочередно — и что советская, и что антисоветская, и что записывает ребенка в Альзасьен.
— В частную школу? Как раз сейчас, когда все порядочные люди, учителя — выступают против выморочного режима? Против старорежимного образования?
— Да-да, а мы уже насытились новациями. Нас, если можно, туда, где бастовать не будут. С частной инициативой дело иметь лучше. Мы от общественной собственности сюда в Париж к вам еле выдрались. И от общественного образования.
— А мы наоборот. Мы за школы, открытые и для девочек! Мы боремся за смешанное образование во всех государственных и частных школах Франции!
Тут Вика был в принципе с Оливье согласен, но подал голос:
— В Альзасьен девочек полно. Я в коридоре видел.
— Вот именно, Оливье. Вы снова попали в небо пальцем. Потому что в Альзасьен смешанное образование с девятьсот восьмого года. С другой стороны, я сама кончала школу для девочек и вполне довольна.
— Ну! Вы нашли себе даже и раздельную школу в социалистической стране! Какая реакционность. Или ваши родители. Но это же просто неслыханно. Вы стремитесь защищать все обскурантское, буржуазное, темное и религиозное. Не могу поверить, что вы приехали из страны, где были даны людям первые свободы.
— Первые свободы даны были людям у вас во Франции. Вы, французы, первые сумели церковь отогнать в поганый угол. От управления государством.
— Ого! Согласен. А вы, Люси, такой замечательный у вас французский, где учили?
— В Киевском инязе, где ж.
— И это было общественное образование, да? Вот именно потому наши студенты и выходят на улицы! Бороться за то, чтобы у всех образование было таким, как у вас. Новаторским, равноправным. Ведь это ваш великий революционер Лев Троцкий писал: «Революционный вихрь в первую очередь раскачивает верхушки деревьев». Он имел в виду студентов. Уж Троцкого-то вы небось там наизусть у себя учили? Помните, как он зовет студентов и интеллигентов «легкой кавалерией»? Именно в университетах сыновья и дочери правящего класса в первый и, может быть, в последний в жизни раз чувствуют себя свободными от предрассудков взрастившего их буржуазного общества. Вы, получившая плоды этого чуда, вы, видевшая все это прекрасное в действии, — сейчас уступаете то, что кровно завоевано? Готовы все это сдать волчьему и усталому, сдыхающему капиталу?
— А я не люблю кровной завоеванности, выходов на площадь.
Я страшусь толп.
— Так. А если толпа берет город в руки?
— Помню я толпу в пятьдесят седьмом в Москве. Когда толпа берет в руки, это уже не руки, а лапы. Расхаживаете с портретом Мао, а он не лучше Гитлера.
— Ну, я пошел, до свидания.
— Да погодите. Что вы за своего Мао обижаетесь.
— Гитлера вообще уже нет, и идеологии его нету. Сверхчеловек Ницше и всечеловек Достоевского погибли во Второй мировой войне — забили штыками друг друга в рукопашной, свалившись под бомбежкой в один и тот же окоп. Третий рейх и Третий Рим уничтожили друг друга. Экзистенциальный человек Сартра отвечает за все и вся.
