— Знаете, фальсификатов столь масштабного объема в мире не оприходовано. Но я согласен с вами, в архивном деле первый вопрос: видел ли кто оригинал? И, исходя из формального параметра, если оригиналы недоступны… Ну хорошо. Примем для абсурда, что все это выдумал какой-то грандиозный надувала. Тем более эти бумаги станут настоящим кладезем для развлекательных программ, детективов, для кино.
Ведущий-красотун, хотя и импровизирует, но правильные задает вопросы. Новая острая реплика:
— Мы извиняемся перед нашими телезрителями за то, что обещанное участие Ватрухина отменено из соображений безопасности. Кстати, Зиман, а ведь вас это тоже касается. Не боитесь мести советских спецслужб? Нам известно, что нередко жизни любознательных журналистов угрожают. Документы эти выкрадены из архивов российского госдепа. Мы знаем, что в России угрожают и политикам. Вспомним относительно недавний случай с убийством Галины Старовойтовой. А что, если документы Ватрухина еще не потеряли актуальность? Ведь в истории разведки «мертвый хватает живого»?
— То есть вы имеете в виду, мне или «Омнибусу» могут угрожать?
— А вам еще не угрожали? С вами, Зиман, ничего не происходит необычного?
— Нет… то есть, может быть, происходит, но, по-моему, Контора тут ни при чем.
— А вы уверены, что знаете, чем занимается Контора?
С ответом на этот вопрос Виктор замешкался, приготовился чихнуть, зашарил по столу в поисках платков, стащил очки и замахнулся на бутылку минералки. Ведущий панически вдавил аварийную кнопку, и обливание Виктора холодным душем происходило уже
Пускай мокрый, но Виктор отбомбился! Осталась только съемка к столетию Плетнёва. Поверить невозможно — Лёде сто лет… Простуженный, мокрый, спешащий, но как же Виктор может не пойти, если снимается программа памяти Лёдика!
А костюм ничего, по дороге просохнет небось.
…Напрасные мечты. Покуда Вика мчался на место съемки, пробегая мимо исторгающих пар бассейнов, где прыгали голые люди, вопя по-русски, хляби разверзлись, и он до того дополнительно вымок (а зонт оставил на радио), что история с купанием в минералке перестала иметь вообще какое бы то ни было значение.
В нижнем этаже городской водокачки — что в этом городе, кроме воды? — в тесных стенах из необработанного кирпича, под сиянием софитов уже сидели Федора и Глецер: обоим по восемьдесят с гаком, оба работали на радио во времена Бото Кирша, Лёдика, мамы, диссидентства. У них лица белые, без цвета. У Федоры волосы такие же бесцветные и непрочесанные, а у Глецера никаких волос уже нет. Одежда вся в серо-светлых и серо-бежевых тонах, немаркая и по стилю «аккуратно спортивная». Это, собственно, и есть опознавательный стиль небогатых и давно выехавших на Запад русских.
— Сидим, вспоминаем, как работалось на «Немецкой волне» в исторические времена.
— Когда мы тут жили без выходных.
— А почему без выходных? Расскажите, пожалуйста, подробнее!
— Потому что главные эфиры на Союз шли по субботам и воскресеньям. Народ в СССР выезжал на дачи. Глушили больше в городах. За городом было слышнее. Поэтому по выходным у нас было главное вещание.
— О, помню эти муки, — вступает Виктор. — Сидели, настраивали приемники. То на тридцать один, то на двадцать пять…
— Надо было покупать «Сакту» рижскую, она автоматически выводила на девятнадцать! Да, наши передатчики постоянно меняли частоту, уходя от глушилок. Вы бегали за нами по частотам, поэтому главные новости мы говорили сразу, в первые несколько минут, чтобы дошли до всех. А потом начинали читать самиздатские произведения и тут уж скакали с волны на волну. Это был цирк! «Немецкая волна» специализировалась на подаче с голоса хорошей литературы. Мы в 1974 году прочли весь «ГУЛАГ».
— В бабушкину «Спидолу» попала молния, как раз когда мы слушали этот ваш «Подвиг»!
— Но это раньше. Когда, Федя? Летом шестьдесят седьмого?
На столе то и дело сменялись стаканчики «Кёльша».
— А что происходит на радио сейчас? Слушают вас еще? Цензуры в России ведь теперь уже нету. Что говорит ваш сын? Он ведь вроде ведет радиоколонку?
— Говорит, что Корнелия Рабитц делает что может, но не так уж много может. А про «нет цензуры» все не так просто. Радиостанции в России, говорит мой Даня, побаиваются нас ретранслировать. А начальство объявило: в России цензуры нет больше, ну и половину бюджета — долой. Новые свободные времена! Боюсь, отменят полностью устное вещание. Всю информацию выложат на русском языке просто в интернет. Вот тогда наших детей повыгонят. Свои затраты сведут к нулю, пить будут по горло, денег будет по мешку!
— Извините, мы собирались здесь о Плетнёве говорить, — попытался ввести разговор в русло Виктор.
Времени-то мало. Ему через полчаса-час обратно ехать, а эти пращуры то о насущных, то о незапамятных проблемах судачат.
