Вика сам с собой: как это он сказал «припереть»?
Бэр прощается с настырным журналистом.
— Вы пришлите интервью, когда будет опубликовано. Вы откуда? Я имею в виду, из какого издания? Италия?
Так. Бэр уже от всех отделался и бежит в лифт. Постойте, чемодан.
— Бэр! Минуточку! Мне дали ваш билет, рейс в пять двадцать пять. Так что вы берите с собой на выставку чемодан. Оттуда поедете к четырем в аэропорт.
— Ясно. Времени в обрез, собираемся.
Вика прочитал билеты — все в порядке. Позвонил и в магазин — для Бэра теплое обмундирование. Плюхнулся в фойе. Что, прав Бэр? За карикатуры? Или все-таки запугивают за Ватрухина? Или, может, справедлива третья догадка — что Хомнюк чудит, что это Хомнюк на Оболенского губы раскатал? Или Хомнюку все-таки нет никакой причины так уж оголтело и неукротимо на нас давить?
Пока Вика ждет, снова подходят интересующиеся Ватрухиным. Тычут пальцем во вчерашнее интервью. Тусклый снимок Ватрухина на первой полосе. Остекленелая физия Виктора, с ушами еще раскидистее, чем в жизни.
— Уши пришлось кропировать, зуб дам! Уши вытарчивали за пределы кадра, — буркает Вика.
Со всеми подходящими кланяться, разговаривать, архивировать в папку их предложения.
Бэр сошел перерожденный. Будто даже исчез живот! Эффект рубашки, скроенной по мерке в маленькой миланской мастерской на виале Бьянка Мария, с вышитыми инициалами и ручной обметкой петель.
Подскочил корреспондент. Бэр сказал, что его пугают страшными способами за Ватрухина, снова показал факс. Заклацали затворы объективов.
— На фото наша секретарша, — надрывался Бэр. — У них фантазия гадючья — настроение портить! Но мы не испугались! Мы сами доберемся до них!
Как пить дать, уже повысил аукционные ставки Ватрухина вдвое. Бэр самозабвенно рассказывает про гэбэшные убийства. Бликают фотокамеры. Виктор аж кожей чувствует, как густеет слух, растет сплетня, тема для разговоров.
— Голову прозакладываю…
— Свою или Мирей Робье?
— Что во всех коридорах между стендами через час взбурлит ажиотаж вокруг ватрухинского фонда. Зиман, там я мыло поставил на низ душа, а шампунь на полку. Потому что они одинаковые, но я их различил. Чтоб ускорить вас.
Смешно. Бэр — и вдруг проявил заботу! Ха, это чтоб ускорить. С шампунями, да, сложно понимать, который какой. Помню, в «Космосе» в восьмидесятом я их впервые увидел, эти монодозы. С финскими надписями. Невозможно было разобраться, что для какой части тела. Тогда разом завезли множество финских товаров. Соки, салями-нарезку. Финны снабжали Олимпиаду, потому что, как все говорили, Финляндия подыгрывала СССР в политическом плане и выдавала обратно в Советский Союз беглецов. Тех, кто удирал к ним через границу.
Ну а впоследствии Виктор в гостиницах чего не навидался. Растиралки на мусте, каритэ для пяток, интимное мытье с шелухой шиповника. Интересно, что с надписями на пузырьках всегда не слава богу, даже когда они и не по-фински. Становясь старше, человек все дороже гостиницы заказывает. А чем роскошней монодозы — тем мельче на них текстовые надписи. Клиенты же чем старше, тем дальнозорче. А душ никто не принимает в очках… Вика, впрочем, близорук. Мелкое легко читает вблизи.
Пока Виктор обливался кипятком и холодной водой в надежде воскреснуть, пока глотал поднесенный Курцем антифлю и заматывался шарфом, Бэр внизу, по его словам, перепривечал сотню человек. Все хотели знать о Ватрухине.
Подходили, и подходили, и подходили.
— Надо задирать планку выше, выше, выше, — шипел Бэр. — Зиман! Аукцион, чувствует мое сердце, будет звонкий.
— А давайте я сейчас упаду и умру. Я уже на грани. Скажете, что меня загазовал Ватрухин по заданию спецслужб потными носками. Стоимость контракта, окропленного моей кровью, дополнительно вырастет процентов на тридцать.
