Пора, значит, Виктору мягко, не поцарапаться, высвобождаться из ступора. Выходить из анфилад Мнемы. Пора ему покидать виллу Тартини в Орте, от которой в волглый дол к туманному озеру стекает вниз по горе разношерстный сад. За спиной, возле дома, у лужаек стриженой травы и водоемов с красными рыбками (края водоемов почему-то были облюбованы дикой земляникой) остаются гортензии, которые от сада,
О, забудься, аллея вальяжных секвой, которым было четыреста лет и которые рухнули из-за смерча в тот сентябрь, когда по Орте слонялся и блуждал, надеясь отыскать свою милую, Виктор. Стволы тогда перегородили проходы, остановили жизнь в бурге. Их вывозили тягачами. Аллея стала пустошью. Навряд ли за прошедшую четверть века она сумела возродиться. Виктор воспринял гибель деревьев как провозвестие. Что, у меня от этих воспоминаний в носу защипало? Неужто слезы? Ничего себе… Да какие слезы, это простуда, милейший друг!
Иди, Виктор, из сада. Иди в лес, в тутошний лес. Окаймляющий дорогу на Мальпенсу. На дорогу охотно заезжают шоферы-дальнобойщики, а из былинного леса (каменный дуб, бук, граб) выплывают в ярких тряпках чернокожие проститутки. Гибель пейзажу. Хорошо еще, что одеяния жриц любви минимальны. Краски их одежд не фатально ранят зрение… Это раньше они в лесу обитали. А теперь непонятно кто. Надо думать, в основном трансвеститы из Бразилии или Любины незадачливые соплеменницы.
Вылезай, Виктор, из закоулков памяти, сделай милость. Вытащи себя, как тогда ты выдрал себя из России, поехав за Антонией. Подошел к киоску в аэропорту, обменял горсть неохотно принятых монет (которые счел загодя, чтоб от них избавиться) на сырые сигареты. Таща чемодан, бедром боднул немытую дверь. Она двинула Виктора в зад на возврате.
Навсегда сохранился под веками шереметьевский серый козырек. Ты и сейчас, не раскрывая глаз, его видишь!
Э, раскрыл, козырек не тот. Перед стеклянной стеной все ярко, солнце радует. Действие явно в Италии. Тоже аэропорт, но это Мальпенса-один. Люба что-то лепетнула приторно и вульгарновато. Виктор понял, пора платить, отворена дверца такси. В дверь заполз сигаретный дым от круглой урны с слоем серого песка, у которой докуривают последнюю сигарету приговоренные… Ну, не так мрачно — приговоренные к несколькочасовому воздержанию, всего-то и делов.
Таксист за машиной, чемоданы на земле, Люба цокает прочь на двенадцатисантиметровых шпильках, запинаясь о чемодановые колеса. И ее вырезает из кадра разворачивающийся битый с заляпанным номером фургон «дукато». Вроде того, который подвозил ее сегодня утром к Виктору.
Позвонил Мирей — нет связи с провайдером. Позвонил домой — никто не взял трубку. Надавил номер Наталии — занято.
Вика с трудом затащился в чекинное пространство под вереницы телетабло, волоча рюкзак и пару чемоданов, припадая на какое-то колесо, и почти удачно объехал грязного попрошайку, перекрывавшего собой проход в облаке гнилой воньцы. Как вдруг совершенно неожиданно лохмотник, уставив на Виктора взгляд, вытянул из-за спины пук бумаг. Всмотрелся. Взгляды их мучительно скрестились. Глядя с вниманием прямо в глаза Виктору, нищий кривил лицо и подергивал плечами. Снова нырял носом в бумагу. Собирает какие-то подписи? Оборванец вдруг, перескочив через шнуровую заграду, мертвой хваткой облапил Викторов чемодан, то есть Бэров.
Вор? Виктор отреагировал не сразу, замер. Не знал, как, кого звать на помощь. Напуганный интеллигент, как правило, не знает, с чего начинать кричать. Язык его липнет к нёбу. Глупо мечутся и прыгают в голове мозги. Разве так воруют, в присутствии меня? Но, впрочем, так и не попрошайничают. Что это? Новая форма нищенства? Нет свободной руки вынуть кошелек и откупиться от оборванца монетой. Вика неумело ногой отжал грязнулю. Перед лицом замаячила стопочка бумаг, которой размахивал жулик. На фронтальном листе его собственное, Викино, компьютерное изображение! Вот почему бродяга с вниманием на него смотрел.
Босяк сличал Викину личность с Викиной фотографией!
По-русски:
— Не выбрасывай, блядь, хорошенько прочитай.
Улепетывает из зала.
Вика, интеллигент, как стоял, так и стоит, закаменев. Никого не зовет и не жалуется.
Как, кто мог меня караулить, заранее знать, где и когда я пройду? И что это он мне в чемодан, в карман сунул?
Больше всего ужалил Вику верхний лист в руках оборванца. С Викиным портретом… С портретом? Никакого фото нет на верхнем листе! Плотно забитая машинопись. А где же фото? И машинопись! Нечто невиданное. Где же подобное можно сегодня найти! Кириллическая. Буквы не компьютерные. Классно они сымитировали. Вопросы-ответы, какой-то текст. Диалог.
Господи, так это же русская пьеса! И всего-то!
Ну, хохмачи. Шальной способ придумали. Субмитировать в агентство новый текст. Всучивают чью-то пьесу. Гримируют субмиссию под хеппенинг.
Надо будет все же листануть.
