— Это не так! Мы стараемся вас изучить и понять. Но поймите же и вы! Кроме ваших вчерашних бед есть сегодняшние беды, страшные беды. На земле миллиард голодающих. Ежедневно от голода умирают сотни тысяч людей. Во Вьетнаме и в Индонезии ежедневно убивают. Пытают и мучают. Моя мама что могла сделала для публикаций Солженицына и Синявского, Даниэля, да и того же Плетнёва. Но мы не можем забывать и о страданиях людей в других местах…
Констанция, перед выраженной еврокоммунистической ересью, становилась почти что на позицию Гиси, прибегая, правда, к собственным аргументам:
— У коммунистов всегда одни методы! Сталинские методы! Я покажу вам ступни.
— Чьи ступни?
— Мои, чьи еще. Поглядите на деяния рук своих.
— Ваши ступни… моих рук?
— Доведись победить вам, коммунистке, — и вы тут же начнете, скажем, Виктора пытать.
Вика с Антонией фыркали, воображая эту картину в духе Мазоха.
Это то, чего никому тут не втолкуешь, думал Виктор. Может ли западный просвещенный человек без возмущения слушать бредятину, что проблемы Соединенных Штатов, если даже и есть, то они «от слишком великодушной социальной помощи неграм, которые работать не хотят, а деньги брать хотят, вот попыхтели бы годок-другой у нас на Воркуте! Мне ни до каких негров дела нет. Я была в рабстве похуже, чем дядя Том!».
А с другой стороны, как может отсидевший здешний интеллигент спокойно вынести, если ему втемяшивают, что-де «Сталин готовил слишком острые блюда, однако всеобщая бесплатная десятилетняя школа, стипендии всем студентам и равные стартовые позиции — высшее достижение, до которого Европе с Америкой как до луны»?
И — по инерции — тем же вечером Антония из-за той же политики с ним самим поссорилась.
— Ты нанялся переводить для «Фиата»? Собираешься работать с этими, как их там, Тольятти-градом и городом Волжским? Так вот, я с тобой в постель, заруби на носу, не лягу. Прости уж меня, но мое дело предупредить.
— Что ты, Тош, какая тебя муха укусила!
Из нее вдруг — как на партсобрании — полез клишированный текст о продажных профсоюзах, о соглашательстве с Союзом промышленников. О том, что какие-то приятели Антонии в свое время ворвались в помещение «Фиата» в Турине и надели на служащих наручники. Дальше — больше. Антонии, оказывается, случилось пикетировать в Кассино фиатовский завод, протестуя против реструктуризации…
Головорезная девчонка рвалась в бой, породнить свой итальянский леворадикализм с борьбой за принципы, «де-факто попираемые в оппортунистской и лицемерной социалистической действительности».
— Виктор, я знаю, ты эти взгляды не разделяешь. Но между Швейцарией и Италией различий больше, нежели сходств. Наша Италия уже много лет поле боя. На нашей территории идет борьба американского влияния с советским. Мои друзья, все мы понимаем, что цель — не дать им стакнуться. Чилийский путч, естественно, напугал коммунистов Берлингуэра и показал, до чего уязвимо левое правительство в современном мире. И тут и попятились коммунисты к центру. Цепляются за власть. А так как не имеют надежды захватить ее, надеются хотя бы отщипнуть себе кусок. Многие мои друзья не желают допустить, чтоб коммунисты входили во власть. За их непристойное заманивание и был в конце концов наказан, и, как они говорят, правильно наказан, завлекатель Альдо Моро…
— Фи, что за лексика, мадемуазель. Влияние, наказан. В постели вроде неуместна эта терминология. Разве что завлекатель…
— Оставь, убери свои руки от меня. Что ты вообразил? Постельная ему терминология! Мы свободой рискуем, нас эти сукины дети дубинками бьют, слезоточивым газом морят, а ему, сытому борову, терминология…
— Слушай, Антония, какой я тебе боров? И кто тебя лупит дубинкой? Хотя ты сейчас вполне заслуживаешь.
У Антонии глаза темнели от непритворной ярости.
— Ты же там не был. Я как сейчас вижу тот темный день, дождь. Университетская колонна сбивалась во дворе факультета в Падуе. Мы шли на демонстрацию. И вдруг на нас поперли… Кто? Наши собственные товарищи. Мы их считали товарищами. А оказалось, они дружинники от коммунистической партии для поддержания порядка. Дружинники от профсоюзов. Профсоюзники и коммунисты ходили с кистями, чтобы замазывать наши лозунги…
— Чьи ваши?
— Наши! «Городских индейцев»! Профсоюзники — у них идейность зашоренная, официальная. А наш мир, «городских индейцев», это настоящий пир веселья. Карнавал. Они на нас с велосипедными цепями… Поливали из брандспойтов. И дым в глаза, как вспомню…
— Да, неприятно. Я тоже в детстве попал под дымовую атаку в Париже. С мамой, в шестьдесят восьмом, в мае.
— Ну, моя мама, слава богу, не видела ни дыма, ни моих демонстраций, — перебила Антония, не дослушивая, — а то бы просто на месте умерла… Кое-что мама знает, чем я занимаюсь. Но, естественно, не все. У меня от родителей тоже дымовая завеса.
— Какая история?
