– Как будто ты не знаешь ничего! Не только весь хутор, но и весь район об этом говорит.
Два огонька, еще больше заостряясь, замерли у Клавдии в глазах.
– И что же они, например, говорят? – не столько спросила она, сколько проворковала тем голосом, который, он хорошо знал, не мог предвещать ничего хорошего.
– Например, что товарищу Ермакову Тимофею Ильичу четырнадцатого декабря, то есть через два месяца, уже исполнится шестьдесят, а раз так, то вот тебе ровно четырнадцатого декабря персональная пенсионная книжка. Хочешь, положи ее себе под подушку и спи, как зимний суслик, а хочешь, загородись ею, как забором, от всякого беспокойства и разводи себе кроликов на мясо и на мех.
Вдруг Клавдия в тон ему заметила:
– Кролики, Тимофей Ильич, – это уже дело устаревшее. Гораздо выгоднее на мех и на мясо нутрий разводить.
От возмущения Тимофей Ильич онемел. И это может советовать ему она, Клавдия Пухлякова! Та самая Пухлякова, от которой он, после того как почти четверть века с переменным успехом сражался с ней на пользу колхоза, все что угодно мог ожидать, но только не этого немигающего злорадства по случаю его вынужденного ухода на пенсию.
– А еще выгоднее, Тимофей Ильич, песцы. Теперь не только престарелые пенсионеры от кроликов и нутрий на песцов переходят. Зачем, Тимофей Ильич, вам связываться с кроликами, если…
Глядя на Клавдию и слушая ее, говорившую все это серьезным, проникновенным голосом, Тимофей Ильич полузадушенно выкрикнул:
– И это ты, подлая, смеешь советовать мне, бывшему фронтовику?! – Неожиданно для самого себя у него вырвалось из глубины оскорбленной души: – Да знаешь ли ты, что я только ранен был целых семь раз?!
В ответ на эти слова лишь глубочайшее презрение прочел он на ее лице.
– Тот фронтовик, какой был ранен семь раз, там же и остался, где его ранили, а этот добровольно соглашается, чтобы его под ручки вывели из ворот колхоза, какому он всю свою послевоенную жизнь отдал.
Тимофея Ильича вдруг осенило. Ему стал понятен истинный смысл этих острых огоньков в глазах Клавдии.
– Так, по-твоему, я должен… – обрадованно начал Тимофей Ильич.
– Не знаю, кому там вы в нашей сельхозуправе должны, – холодно сказала Клавдия, – но, если вы сами не поедете в район и не откажетесь от этих нутрий, я до обкома дойду, чтобы они первым делом у нас поинтересовались, какой нам нужен председатель колхоза – старый или новый.
– А я-то, старый дурак, подумал…
Тимофей Ильич вдруг схватил руки Клавдии в свои и стал целовать их жесткими трясущимися губами. Как бы это ни было непривычно для Клавдии, она молча смотрела на его склоненную голову, не отрывая рук.
– Какой же вы председатель, – наконец сказала она, – если так плохо знаете в своем колхозе людей.
– Плохой, совсем плохой, – охотно согласился с ней Тимофей Ильич.
Она осторожно высвободила свои руки из его рук.
– А вам, Тимофей Ильич, очень нужно на эту встречу со своими бывшими друзьями попасть?
– Теперь у нас, Клавдия Петровна, осталось уже совсем немного таких встреч.
– Хорошо, Тимофей Ильич, я согласна три дня за этим жуликом понаблюдать. – Она остановила рукой его движение. – Только и мне придется вас просить.
– Проси, Клава, что угодно, – заверил ее Тимофей Ильич, даже не заметив, что он только по имени называет ее.
– Если случайно увидите на конезаводе того цыгана Будулая, – медленно сказала Клавдия, – который в кузне моего Ваню учил, передайте ему, что теперь Ваня уже лейтенант и скоро уедет от матери на службу в свою часть.
Вряд ли может быть еще что-нибудь радостнее, но и печальнее, чем встречи старых фронтовых друзей, когда взоры еще живущих раз за разом недосчитываются за празднично накрытым столом тех, кто еще год назад вот так же делил с ними и дорогое воспоминание, и веселую шутку, взрывался еще совсем молодым гулким смехом и ревниво скашивал глаза на боевой иконостас своего соседа.
– Здравствуйте, товарищ гвардии генерал-лейтенант!
– Здесь, Ожогин, ни генералов нет, ни рядовых.
– Здравствуйте, Сергей Ильич.
– А вы, Нина Ивановна, все такая же молодая и красивая…
– Нет, уже не такая. И не буду больше такой… Нет Алексея Гордеевича… Нету его…
– А-а, подлец, теперь ты узнаешь, как мимо своего бывшего комиссара на курорт проезжать.
– Я вижу, Стрепетов, ты в этой табунной степи как король живешь.
– И Малеева уже нет.
– И Григоровича.
– По вашему приказанию гвардии старший сержант…
– Не шуми, Ермаков, на всю область, я и так помню, что у тебя голос как труба.
