«Но ты все равно должен до конца оставаться человеком, Солдатов Михаил, а там видно будет. Сейчас, цыган, сейчас, проклятый родич, я вотру в твою шкуру последние капли, и ты будешь жить. Пьянствуй, я не жадный. По твоей наружности никак нельзя сказать, чтобы ты на кузнеца был похож, а вот теперь-то я уже лично убедился: кузнец. И тело у тебя такое, как будто его тоже кто-то из железа отковал. Вот еще почему они не смогли тебя до смерти забить. Неужели ты им так просто дался, цыган?
Давай-ка переворачивайся опять на спину и теперь хочешь закрывай свои черные гляделки, хочешь с открытыми лежи. Все равно от тебя до самого утра уже ничего не добьешься. Целая бутылка ректификата на тебя, чертова родича, до последней капли ушла. Спи. А утром я к тебе докторов привезу».
Уже вызрели и начали осыпаться над табунной степью последние звезды, а над поселком конезавода все еще реяло перламутрово-матовое облако света. Давно улегся звон столкнувшихся при встрече фронтовых друзей – грудь к груди – золотых и серебряных наград, высохли слезы. Выпито было цимлянское, которое полыхало в бокалах над столиками, когда вставали для тостов.
Можно было размягченно откинуться на спинки стульев, незаметно расстегнув мундиры и чекмени.
– А этот жеребец на четвертом отделении только что не говорит. Так и ковыряет своими глазами под сердце. Ни одного пятнышка. Из чистого золота слит.
Генерал Стрепетов поискал глазами среди столиков.
– О нем вам, Сергей Ильич, мой бывший адъютант Ермаков еще кое-что может рассказать.
Ермаков не заставил себя ждать:
– Мало того что он у нас вдребезги своими копытами стенку новой конюшни разгромил, он потом еще, оказывается, сумел вплавь переправиться через Дон и прямым ходом представиться на конезавод. А я теперь изволь по этой распутице транспортируй его обратно.
– Ну нет, – отрубил генерал Стрепетов, – назад ты его у меня не получишь. Стеречь надо было. У меня здесь, несмотря на круговую осаду конокрадов, еще ни одна голова не пропала. А деньги за него я могу тебе хоть сейчас вернуть. – Поворачиваясь всем туловищем к своему бывшему корпусному командиру Горшкову, генерал Стрепетов пояснил: – Этот Гром у них там за своим бывшим табунщиком тосковал. Даже через Дон переплыл.
Общий разговор за столиками все больше рассыпался на мелкие осколки:
– Ты бы, Ермаков, нас к себе на дегустацию повез.
– Мы с тебя дорого не возьмем.
– А Шелухин что-то крылья опустил.
– Скучает без молодой жены.
– Надо было дерево по силе ломать.
Должно быть, этот-то момент и счел наиболее подходящим водитель генерала Стрепетова, чтобы приблизиться к своему начальнику и наклониться к его уху для какого-то не терпящего отлагательства сообщения. Тот самый водитель, который возил генерала еще на фронте. Но тогда он был черный, как майский грач, а теперь младенчески розовое темя уже просвечивало у него сквозь тщательно зачесанные на один бок волосы.
Генерал Стрепетов рассеянно слушал его, слегка повернув голову, вдруг зловеще переспросил:
– Какая такая цыганка? Я же русским языком приказал никого не пускать.
– Это Шелоро Романова, – пояснил шофер.
– А-а! – торжествующе воскликнул генерал Стрепетов и, сунув руку в карман, чем-то там побренчал. – Гони ее к коменданту.
– Она говорит, ей только начальник конезавода нужен.
Генерал Стрепетов поднял глаза к круглым электрическим часам на противоположной стене, на которых стрелки уже показывали два часа ночи, и иронически осведомился:
– А еще так часика через два она не могла подойти?
Водитель нерешительно топтался возле него, намереваясь еще что-то сказать, но тут вмешался бывший комкор Горшков, который, повернув горбоносое лицо, давно уже прислушивался к их разговору.
– Ты, Михаил, – попенял он Стрепетову, – или зажал их всех тут в кулак, или разбаловал совсем. За каждой мелочью, как к няньке, идут.
Уязвленный этим замечанием бывшего фронтового начальника, генерал Стрепетов набросился на своего водителя так, что тот отшатнулся.
– Могу я со своими товарищами хоть одну ночь спокойно посидеть?!
Пристыженный водитель поспешил удалиться от него на цыпочках, но генерал Стрепетов остановил его властным окриком:
– Открыть окна!
Красными парусами, выплеснутыми ветром из настежь распахнувшихся окон, захлопали шторы. Тотчас же вторглась снаружи влажная свежесть табунной степи. Сладостью первого заморозка и прелью трав задышала она.
– А в городе можно и от запаха сена отвыкнуть, – почмокав губами, сказал Привалов.
Вдруг Шелухин, который давно пасмурно горбился за своим столиком, громко заявил:
– Все! Решаюсь, Михаил Федорович! Бросаю свой дом с виноградным эдемом на сто кустов и переезжаю сюда. Никакого моего терпения больше не хватает. – Он угрожающе добавил: – А тот, кто со мной не захочет сюда поехать, может остаться в эдеме.
Генерал Стрепетов, не скрывая удовлетворения, приподнял щеточку седых усов над белыми молодыми зубами.
– И ты что-то весь вечер ко мне прицеливаешься, Ожогин? Думаешь, не вижу. Али тоже посвататься хочешь?
Но Ожогин, не принимая его шутливого тона, ответил:
– Хочу.
