Но пока, слава богу, ничего не случилось за всю неделю. Даже ни разу не поймал скатом гвоздь на трассе, по которой днем и ночью нескончаемо двигался взад и вперед всевозможный транспорт, теряя по пути и оставляя за собой на асфальте все-все: от острых обломков проволоки, к которой подвязывают виноградную лозу, до хищно загнувшихся зубьев стальных переметов, которыми браконьеры перехватывают течение Дона.
На все, и даже на большее, был теперь согласен Михаил Солдатов. И на то, чтобы за ночь не меньше десяти раз на цыпочках подходить к постели беспамятного Будулая, вслушиваясь, как что-то булькает и скрипит у него в груди. И на то, чтобы после этого опять чуть свет мчаться за грузом через всю табунную степь под снегом или дождем. Только бы на обратном пути, подъезжая к двухэтажному кирпичному зданию районного роддома, увидеть наконец в угловом окне на бледном лице Насти, окаменевшем с того часа, как привез он ее сюда, хотя бы слабый проблеск улыбки.
Рано утром Клавдия разомкнула веки и тут же прикрыла их: режуще-белый свет выжал из них слезы. Приподняв от подушки голову, увидела в окно, что за одну ночь молодой пушистый снег все выбелил вокруг. Только Дон внизу, у подножия хутора, блестел вороненой спиной.
Едва успела накинуть на плечи кофту, как застучали на крыльце шаги, звякнула щеколда. С клубами морозного пара ввалилась Катька Аэропорт с оплетенной красноталом четвертью под мышкой. Гулко стукнув четвертью о стол, сразу же по-хозяйски нашарила в шкафчике у двери два стакана и стала наливать в них темно-красное, почти черное вино.
– Давай, Клава, с тобой за мою дорожку выпьем. – И, не ожидая Клавдии, запрокинув голову, она до донышка выцедила свой стакан, промокнула губы кружевным платочком. – Ну что ты так воззрилась на меня, я же, кажется, ясно сказала: за мою дорогу. – Наклоняя горлышко четверти, Катька опять наполнила свой стакан. Только после этого она развязала и откинула на плечи зеленый полушалок, расстегнула новое, с меховым воротником, пальто и нашла глазами стул. – Видишь, какая я уже с утра. Да-да, кончается моя хуторская жизнь, а что там дальше будет, слепой сказал: побачим. Ты только не подумай, что я собираюсь у тебя на груди рыдать. И не вздумай поверить всему, что я тут наговорила тебе прошлый раз. Мало ли что беременной бабе взбредет. Я тут тебе с тоски нагородила сама не знаю чего, а ты и разжалобилась. – Катька Аэропорт угрожающе повысила голос: – А я больше всего не хочу, чтобы меня кто-нибудь на прощанье стал жалеть. Видишь, какая я уезжаю из хутора веселая?! Ты мне не веришь?
Клавдия поспешила успокоить ее:
– Верю, Катя.
У Катьки Аэропорт упал голос:
– Врешь. Я по твоим честным глазам вижу, так и не научилась брехать за всю свою жизнь. Но рожать своего ребеночка я все равно буду не здесь. – Опять она повысила голос: – Я же тебе говорила, что у меня за Доном одна хорошая знакомая работает в роддоме медсестрой, к ней и поеду. И вообще… – Она запнулась.
Клавдия внимательно посмотрела на нее.
– Что-нибудь случилось, Катя?
Катька Аэропорт усмехнулась, глядя куда-то в окно.
– Больше того, что со мной уже случилось, ничего не может быть. – Тут же она твердо пояснила: – Но я ни о чем не жалею. – И еще тверже добавила, глядя прямо в глаза Клавдии жестким взглядом: – И никого не виню. Чем скорее ты забудешь, о чем я наговорила прошлый раз, тем лучше будет. – Неожиданно она улыбнулась. – Я бы согласна, чтобы у нас тут опять военные учения были. Чтобы все до капельки повторить. И на лодке опять с моим рыжим квартирантом по ночам ездить, и на острове вместе с ним сено для коровы косить, ну и все остальное. Я на него, Клава, нисколько не серчаю. Он ведь сразу же и сказал мне, что для семейной жизни не подходит. И за что же мне теперь на него серчать, если он всегда со мной такой ласковый был. Он меня не силой взял, я еще за всю жизнь свою никогда такой веселой, как этим летом, не была. Наигралась за все прошлые, а может, и на будущие года. Я и сама сразу же поняла, что никакой он для меня не муж, на это нечего было и надеяться, из таких не бывает мужей. Но если ему на шею хомутом не вешаться, он для тебя все что угодно сделает. Хоть на Володин курган на руках доставит. Да-да, Клава, так оно и было. И он же ни за что не хотел, чтобы я потом матерью-одиночкой осталась. Не из-за него же, Клава, я теперь решила из хутора уезжать. Бедный сержант, если бы он только мог знать, что ни в чем не виноват передо мной!
Катька остановилась. Дальше она не стала пояснять, что именно должен был знать и не знал ее сержант. А Клавдия не расспрашивала ее. Что-то в последний момент удержало ее от неизбежного в подобных случаях вопроса, уже готового сорваться с губ. Что-то подсказало, что лучше ей и совсем не знать того, о чем могла бы рассказать ей Катька Аэропорт.
Вдруг Катька низким голосом спросила у нее:
