Михаил уже совсем было пал духом, не зная, как растопить каменное отчаяние Насти, когда с неожиданной стороны пришла помощь. В начале третьей недели пребывания ее в роддоме, заехав к ней на обратном пути из поездки на Сальский элеватор за овсом для конематок, он нашел ее не такой, как обычно. Она встретила его не так, как в прежние дни, едва выглядывая из окна палаты на втором этаже роддома, а сама раскрыв обе половинки рамы. Михаил сразу же снизу предостерег ее:
– Закрой окно! Еще не хватало тебе застудиться здесь.
Но она лишь стянула рукой на груди байковый синий халат.
– Нет, Миша, это мне сам главврач приказал дышать свежим воздухом. – Она с жалостью оглядела сверху Михаила. – Бедный, как же ты похудел за эти дни. Ты бы хоть через день заезжал ко мне, а можно и вообще реже. Я на той неделе отпрашиваться домой буду.
Михаил и обрадовался, и испугался. Обрадовался тому, что она вдруг явно повеселела, и испугался тут же промелькнувшей мысли, что ее ожидает дома.
– Не спеши, Настя, как бы хуже не сделать.
Она вымученно улыбнулась:
– Хуже, Миша, уже не может быть.
Но он уже твердо решил всеми средствами воспрепятствовать ее намерению.
– Нет, нет, пока еще нельзя.
Она взмахнула бровями:
– Почему? Не век же мне тут лежать? Надо и в палате место освобождать.
Лихорадочно соображая, как ему надо будет поступить в дальнейшем, Михаил уже составил себе план обязательно улучить момент, чтобы незаметно от Насти встретиться с главврачом и во что бы то ни стало уговорить его подольше задержать ее в роддоме. Даже если для этого и пришлось бы посвятить его в то, во что Михаил никого не хотел посвящать.
– А разве ты уже не одна лежишь?
Он знал, что после операции ее по распоряжению главврача одну поместили в двухместную палату.
Настя зачем-то оглянулась в палату и побольше высунулась из окна, стягивая на груди халат.
– Ночью новенькую положили.
Михаилу захотелось уточнить:
– Она… уже?
Снова быстро оглядываясь, Настя приложила палец к губам.
– Я к тебе завтра во двор выйду. – И тут же с преувеличенным оживлением она перевела разговор на другое: – Ты там, должно быть, и в столовую не успеваешь. На сухой паек перешел.
– Нет, успеваю.
– Ну тогда докладывай мне, как положено, по порядку. – Она приготовилась загибать пальцы. – Сегодня на первое у вас что было?
Окончательно сбитый с толку столь резкой переменой в ее настроении, Михаил послушно ответил:
– Котлеты.
– Ну допустим. – Настя загнула один палец. – А на второе?
– Сырники, – храбро продолжал Михаил, зная, что если он вынужденно и врет ей, то лишь наполовину. Не успевая по утрам в столовую, он и сегодня, как всегда, брал с собой в рейс то, что наготовили для него Шелоро с Макарьевной. На этот раз они действительно уложили ему с вечера на дорогу котлеты и сырники.
– Будем считать, два. – Настя загнула второй палец. – А на третье небось скажешь компот?
– Нет, – включаясь в игру, ответил Михаил, – кофе.
Он твердо выдержал ее взгляд. Уже перед роддомом он, борясь с дремотой, отвинтил пробку в своем термосе и прямо из горлышка с наслаждением допил остаток почти уже совсем остывшего кофе, заваренного для него Шелоро по рецепту знакомой ростовской цыганки. И он готов был теперь ответить на все вопросы Насти. Пусть она загибает все свои десять пальцев, только опять бы не вернулось к ней это безысходное отчаяние, которое уже начало передаваться и ему.
Но она не стала загибать очередной палец, а погрозила ему из окна со второго этажа роддома.
– Смотри, Михаил, вернусь и специально зайду к Надежде Федоровне в столовую, чтобы вывести тебя на чистую воду. Будут тебе и котлеты, будет и кофе.
Глаза у нее смеялись. Теперь уже Михаил не сомневался, что она окончательно на пути к выздоровлению. Иначе чем можно было объяснить эту ее веселость?
На всем пути от райцентра до конезавода он гнал свой самосвал по накатанной зимней дороге так, что овес для племенных лошадей так и шарахался в кузове от борта к борту. И еще неизвестно, довез бы он этот груз в целости и сохранности до места, если бы кузов его самосвала не был им, как всегда, наглухо обтянут, обшит брезентом в предвидении ухабов на дороге. Так тщательно, что ни единой щелочки не оставалось в нем и ни одно зернышко не должно было просыпаться из него на дорогу на поживу грачам, зимующим в придорожных лесополосах и наготове расхаживающим в ожидании таких случаев по обочинам хлебных маршрутов.
На другой день, когда Настя в сером пуховом платке и в длинной цигейковой куртке, из-под которой виднелся больничный халат, спустилась к нему на свидание во двор, он нашел ее еще более оживленной и веселой. Кажется, время начинало свое делать. С первой же минуты она взяла Михаила за рукав и, оглянувшись наверх, заговорщически отвела его из-под окна своей палаты в сторону.
– Вчера, Миша, я не могла тебе всего сказать, потому что она могла услышать.
Михаил не сразу понял:
– Кто?
