– Только скорей собирайся.
– Я уже все собрал, – наклоняясь над своим сундучком и защелкивая его на замок, сказал Будулай.
Но по пути до автобусной остановки у Михаила еще достаточно оставалось времени, чтобы спросить у него:
– Куда же ты теперь думаешь маршрут держать?
– Устроюсь где-нибудь. Были бы руки. – Михаил, скосив глаза, невольно посмотрел на его большие смуглые руки, положенные на колени. – А пока…
– Все-таки думаешь этот свой остров найти?
Будулай провел ладонью по лбу, туманно посмотрел на него:
– У каждого человека в жизни какой-нибудь остров есть.
В ту самую минуту, когда Михаил притормозил у автобусной остановки, большой рейсовый «икарус» подошел.
Вот теперь Михаил опять начинал узнавать Настю. Никакого сравнения не могло быть с той, другой Настей, которая, рыдая, билась у него в руках: «Ни сыночка, ни доченьки, Миша, у нас нет и уже не будет больше!» – и с той, которая первое время с окаменелым лицом выглядывала ему навстречу из окна роддома, безучастная ко всему окружающему. Прежняя, прежняя Настя возвращалась теперь рядом с ним в «Волге» генерала Стрепетова. И даже, может быть, еще более быстрая в словах и в движениях, чем до болезни.
Поворачивая голову из стороны в сторону и не переставая удивляться, она просила Михаила:
– Ты, Миша, пожалуйста, не так быстро гони. Когда так мелькает, ничего по дороге и рассмотреть нельзя. Смотри, смотри, Миша, как цыганский костер! Притормози.
А чего особенно было рассматривать? Все та же степь, которую он, Михаил, давно уже пропечатал елочками протекторов своего самосвала вдоль и поперек. Конечно, она изменилась с тех пор, как Михаил отвозил Настю в роддом, все-таки месяц прошел, и по затвердевшей под морозным ветром дороге можно было выжать скорость без опаски заночевать в кювете, но если теперь тормозить у каждого куста шиповника, на котором сверкали под зимним солнцем красные ягоды, то и до полуночи им не добраться до дома.
И все-таки Михаил согласен был тормозить, только бы не покидали Настю эти оживление и веселость, не вернулась к ней та окаменелость, от которой у него всякий раз, когда он подъезжал к роддому, тоже застывала кровь в жилах. Хочет, пусть танцует возле каждого такого кустика, которых и в самом деле так много пылало своими огненными ягодами в заснеженной табунной степи.
Но все же надо было ему успеть по дороге домой и выбрать момент, чтобы подготовить Настю к тому, чего он теперь уже не имел права скрывать от нее. И лучше, с учетом ее характера, если она заблаговременно узнает об этом от него, чем от кого-нибудь из чужих людей уже дома.
Ему показалось, что как раз наступил подходящий момент.
– Теперь, должно быть, и все наши цыгане уже опять подтянулись на конезавод, – окидывая взглядом степь, сказала Настя.
Не отрывая глаз от дороги, Михаил небрежно начал:
– Знаешь, Настя…
Она вдруг с насмешливой ласковостью дотронулась до его плеча.
– Знаю, знаю, Миша. Я даже больше, чем ты думаешь, знаю. Можешь ничего не рассказывать мне. – Она рассмеялась под его удивленно-недоверчивым взглядом. – Да-да, не смотри на меня такими глазами. Ты бы ими хорошенько смотрел, когда решил себе в жены цыганку выбрать. – Но тут же она и великодушно смилостивилась над недоумевающим Михаилом, пояснив: – Душа у тебя, Миша, как у самого малого малыша из нашего детского сада. Его тоже ничего не стоит обмануть. Ты что же думаешь, Шелоро так бы и вытерпела целый месяц не наведываться ко мне, пока ты ездил в свои рейсы?
Только тут Михаила озарила догадка. Так вот, оказывается, почему у них в доме по субботам всегда непременно что-нибудь вкусное жарилось и пеклось и каждый раз его встречал запах сдобного теста.
Настя не была бы его женой, к тому же цыганкой, если бы по его лицу не сумела прочитать его мысли.
– Вот-вот, теперь ты догадался правильно, хотя уже и поздно. Макарьевна готовила, а Шелоро возила мне передачи. Ими у нас весь роддом кормился.
Возмущенный до глубины души, Михаил вскричал:
– Ах, проклятые бабы, я же им строго-настрого!..
Настя еще веселее рассмеялась.
– Так они, Миша, тебя и испугались. Ты у меня, оказывается, совсем не знаешь женщин – ни русских, ни цыганских. Я же и говорю – детская у тебя душа. – Вдруг посерьезнев, Настя окинула его изумленно-внимательным взглядом и положила голову ему на плечо. – Но за это-то, Миша, я тебя и люблю. Вот ты, оказывается, какой. Я и не знала.
Всю жизнь Михаил ждал от нее этих слов.
Так бы и ехать сколько угодно по этой сверкающей перламутровым блеском степи мимо пылающих холодным пурпурным пламенем костров шиповника, среди мелькающих и зыбко подламывающихся в струях морозного марева обнаженных лесополос, сквозь которые виднелся изумруд озимых полей. Не это ли и называют люди счастьем? Ничего подобного не испытывал прежде Михаил. Ни до, ни после свадьбы с Настей. Жизнь не баловала его.
