– Проводи меня, пожалуйста, до квартиры. В десять часов наша управдомша все подъезды на ключи лично стала запирать, а со двора по черной лестнице я одна боюсь. Никогда и ничего не боялась, но это город.
И на черной лестнице, полуосвещенной тусклыми лампочками, ввинченными под решетчатыми колпаками на лестничных площадках в потолок, она все время прижималась к Михаилу. Эхо шагов сопровождало их вверх по лестнице. Но перед самой дверью своей квартиры Настя повернулась к нему:
– Не обижайся, Михай, я и сегодня не впущу тебя к себе. Старуха запрещает мне даже кого-нибудь из подружек по заочному отделению приводить. – И, еще раз за этот вечер удивляя Михаила, она положила ему руки на плечи и дотронулась губами до его подбородка. – Теперь нам уже осталось совсем недолго ждать. В пятницу, сразу после защиты диплома, декан мне и ключи от квартиры передаст.
Михаил невесело пошутил:
– А если не защитишь?
Не снимая рук с его плеч, она серьезно сказала:
– Этого не может быть.
– Почему?
– Потому что я нашла этот тупик. – Снимая руки с его плеч, она легонько оттолкнула его от себя. – Но об этом я тебе в субботу, когда ты ко мне придешь, расскажу. А не защищу, мы все равно уедем вместе на конезавод. У генерала Стрепетова всегда найдется в запасе лишний дом. Думаю, он не откажет нам. Уедем вместе, если, конечно, ты уже простил меня.
– Мне не за что было тебя прощать.
Старуха Изабелла никогда не запиралась в своей квартире на ключ. И не только из-за своей глухоты, которая поразила ее вслед за параличом, когда ее в таборе в Кизлярской степи догнала похоронка о сыне, но и потому, что не от кого и негде было до этого ей привыкать к запорам. Не от своих же цыган в насквозь продуваемом со всех сторон ветром шатре? От паралича хоть и не сразу, но все-таки отлежалась она, кочуя по степи на бричке, которой правил ее муж, вожак табора, вплоть до своей смерти, а глухота так и осталась при ней. Если бы племянница не взяла ее к себе в город, она и не знала бы, как дальше жить. Со временем только по губам навещавшей ее Тамилы она научилась кое-что понимать, но вообще-то, и поговорить ей было не с кем и не о чем. Продукты ей адъютанты Тамилы привозили раз в неделю, по субботам, а сама она навещала тетку еще реже. Только тогда, когда ей вздумывалось ввалиться к себе в кооперативную квартиру с компанией под выходной, чтобы до утра попить, попеть и вообще повеселиться в большой угловой комнате. При этом старая Изабелла все время оставалась в своей комнате, ничего не слыша. Наутро снизу приходили к ней разъяренные жильцы ругаться из-за того, что топот, хохот и громкая музыка, передаваясь по всему блочному дому, не дали им спать, но всякий раз, натыкаясь на полную глухоту недоуменно улыбающейся старой цыганки, отплевывались и уходили прочь. Тем более, как они уже знали, после очередной беспокойной ночи полная, ничем не нарушаемая тишина не меньше чем на неделю, а то и на месяц воцарялась в квартире у цыганки. Вскоре старая Изабелла и сама уже стала радоваться одиночеству, все больше отвыкая от людей. Сидя у окна со своей трубкой, она могла надолго оставаться наедине со своим сыном Колей, вспоминая все-все. И когда у него уже стали прорезываться зубы, а у нее убыло молоко, как он научился больно прихватывать ее сосок; и когда отец уже стал брать его с собой на ночной промысел, они возвращались, возбужденные и счастливые, с одной или даже двумя лошадьми в поводу; и когда, уже в военной форме, выскочив на дороге из машины и отвернув полог кибитки, он воскликнул: «Мама!» За один только день, сидя у окна с трубкой, все можно было вспомнить, ничего другого не замечая вокруг.
Не услышала она и на этот раз, как распахнулась дверь у нее за спиной, а только увидев в стекле окна тени, оглянулась на адъютантов Тамилы. Открыв холодильник, они укладывали в него продукты, закупленные по поручению Тамилы. Когда один из них, старший, захлопывая холодильник, заговорил с ней, она по его губам догадалась, что он сказал.
– Так у тебя, старая глушня, все добро могут вынести.
– У меня нечего выносить, – вынимая изо рта трубку, ответила Изабелла. По его лицу она поняла, что он не поверил ей.
– Неужто не накопила ничего?
– Не для кого мне копить, – сухо сказала Изабелла.
Догадалась она и по губам другого, младшего приятеля Тамилы, о чем тот спрашивал у нее:
– А твоя квартиранточка дома?
– Она уже съехала на свою квартиру.
Он даже присвистнул, разочарованно переглянувшись со своим спутником.
– Куда?
– Там, в комнате, на столе, она на бумажке оставила адрес. – И, воткнув в рот трубку, Изабелла опять стала смотреть в окно.
Она не видела, как они вошли в смежную комнату, в которой еще до вчерашнего дня жила Настя, и ничего не слышала из того, о чем там переговаривались между собой. С колечками дыма, поплывшего над трубкой, уже опять унеслась к сыну.
– Пушкинская, пятнадцать «б», – вслух читал в Настиной комнате старший из приятелей Тамилы. – На машине это всего пять минут. Бери из холодильника коньяк и крабы и махнем к ней на новоселье. Теперь она уже вернулась со своего юрфака.
