И поэтому теперь очень удивились все, когда после очередного объезда генералом табунов, стад и отар совещание у него в кабинете началось не так, как обычно. Во-первых, он сидел навалившись на стол и не удостоил никого из входивших в его кабинет даже кивком. Во-вторых, открывая совещание, и телефоны не стал отключать, а вместо этого, когда все расселись, встал и наглухо защелкнул на двери английский замок. А когда, возвращаясь на свое место, заговорил, все с изумлением уловили у него в голосе не властные и непререкаемые, а скорее даже растерянные и печальные нотки.
– Ну вот, – сказал он, – наконец докатилось и до нас. Хрущев уже на пенсии, а машина, которую он лично против коневодства раскрутил, набирает ход. Стоило ему с трибуны все конезаводы вотчинами кочубеев назвать, как мазепы из министерства сразу же бросились их по всей стране выявлять. Почти как врагов народа. Еще два-три года пройдет – и всю донскую элиту переведут на колбасу. Добрались теперь и до нашего чистопородного гнезда. Звонил мне из Ростова первый секретарь, чтобы я в понедельник в аэропорту комиссию из одиннадцати человек встречал. Во главе с замминистра. С проектом превращения нашего конезавода в овцеводческий совхоз. Что будем делать? – Генерал Стрепетов обвел всех присутствующих взглядом из-под покрасневших век.
Главный ветеринар конезавода сострил:
– Не ржать, а блеять.
Генерал тут же и одернул его:
– Я вас собрал сюда не для того, чтобы зубоскалить. О донской элите речь. – Густой бас его вдруг задребезжал. Генерал вынул из кармана платок, тщательно вытер им в уголках глаз и не сразу выровнял голос. – Первый сообщил, что вопрос уже согласован на всех уровнях, вплоть до сельхозотдела ЦК.
Старший табунщик первого отделения Ожогин с нескрываемым возмущением спросил:
– А на нашем уровне, значит, они побрезговали согласовать? Какой же это будет Дон без лошадей?
– Я первому секретарю примерно такой же вопрос задал. Но он мне ответил, что у нас давно уже не контрреволюционный, а советский Дон.
– Контрреволюция – донскую элиту на колбасу пускать, – сказал Ожогин.
Вдруг подал голос старший табунщик третьего, самого дальнего отделения Егор Романов, который на совещаниях у генерала обычно молча сидел на корточках в углу, прислонясь спиной к стене.
– Я свой табун в такую глушь загоню, что его никакой министр не найдет.
Главный ветеринар конезавода иронически покосился на него из-за тучного плеча.
– Степь – не скирда, табун – не иголка. С вертолета засекут.
Егор Романов даже выскочил из угла на середину кабинета, выдергивая из-за голенища кнут.
– Значит, надо всем миром ехать в Москву.
Генерал Стрепетов усмехнулся одним углом рта.
– Только нас там и не хватает. И вообще, я вас не на митинг против мероприятия ЦК и правительства собрал. Требуется срочный и, самое главное, надежный выход искать. Ты, Шелухин, что-то все время ерзаешь на стуле; может быть, у тебя какая-нибудь идея есть?
Не вставая со стула, старший табунщик второго отделения конезавода Шелухин с уверенностью заявил:
– Не только идея, но и вполне реальный выход. – И, переждав прокатившийся по кабинету иронический гул, добавил: – Но об этом лучше бы нам с вами, Михаил Федорович, тет-а-тет поговорить.
Теперь уже негодующий гул прокатился из конца в конец большого кабинета генерала Стрепетова.
– Это еще что за новости? – сурово спросил генерал Стрепетов. – Здесь среди нас изменников Родины и всяких других предателей нет. Если хочешь, говори при всех.
Шелухин улыбнулся:
– Я, Михаил Федорович, и не ждал, что вы как-нибудь иначе ответите на мои слова. Но все-таки нам здесь надо договориться, чтобы ни одно слово не просочилось из этих стен. Как говорится, ни матери, ни другу, ни жене. Я бы еще добавил к этому тещу. – Взглядом обежав присутствующих, Шелухин подтвердил: – Самый, Михаил Федорович, надежный выход. При единственном условии, что для этого найдутся у нас дубовая бочка литров на двести вина и одиннадцать сувенирных бочонков на двадцать литров каждый. – Но сразу же Шелухин и поправился: – Нет, двенадцать бочонков.
– Почему же двенадцать? – слегка усмехнувшись под усами, поинтересовался генерал Стрепетов.
Заулыбались, задвигались в кабинете на своих стульях и все другие.
– Нельзя же, Михаил Федорович, замминистра с рядовыми членами комиссии уравнять. Ему решающее слово принадлежит. А все остальное…
Теперь уже генерал Стрепетов заколыхал всем своим тучным телом.
– Тебе, Шелухин, не на конезаводе старшим табунщиком, а при правительстве советником по иностранным делам состоять. – Вставая из-за стола, генерал отщелкнул кнопку на английском замке и приоткрыл дверь в приемную. – Водителя Солдатова ко мне.
Отогнав в Ростов ЗИЛ и взяв в троллейбусном парке расчет, Михаил Солдатов уже на другой день к обеду вернулся на попутной машине на конезавод и положил перед генералом Стрепетовым на стол свою трудовую книжку. Генерал только и спросил у него:
– А на какой же машине теперь ты собираешься работать? На твоем самосвале давно уже старший сын завгара ездит. Старательный паренек.
Михаил равнодушно сказал:
– Пусть ездит.
