И опять по пути их кочевья появляются на последних страницах районных газет «Советский Дон», «Звезда Придонья» или же еще каких-нибудь «Донских огней» стыдливые объявления: «Пропала кобыла. Масть гнедая. Белая звездочка на взлобье, и в чулках на передних ногах. Кто найдет, просьба сообщить за вознаграждение по адресу…»
Куда там найти! И не могут же цыгане читать газеты во всех тех местах, через которые проезжают они, почти не задерживаясь. Мимо и мимо. Как гонимые по степи ветром клубки перекати-поля.
– Кони уже пристали, Шелоро. Надо им дать попастись.
– Вот доедем до станицы и пустим. А тут нигде и поджиться нельзя. Дети с самого вечера не евши.
– Нет, там, под горой, тоже какие-то хатки есть.
– Да цытьте вы, горластые! Где я вам возьму?!
– А этот косой скоро совсем упадет.
– Ну и зараза же твой Будулай. Из-за него мы теперь как на быках едем. Ничего не стоило ему обменять.
– А ты думаешь, генерал недоглядел бы? От него ничего не скроешь.
– Я кому сказала? Вот я вас сейчас батогом накормлю! Навязались на мою душу!
– Никто тебе не виноват, что ты их каждый год по двойне катаешь.
– Другие цыганки за своими мужьями как у Христа за пазухой живут. В своих домах.
– И у нас был свой.
– То казенный.
– А оно тебе воняло, казенный или нет?
– В любой момент могли попросить.
– Люди всю жизнь живут, и никто их не просит.
– Вот бы ты и жил.
– А ты уже забыла, кто первый «бэш чаворо» сказал?
– Другие мужья из Москвы на самолетах чемоданы с заграничными кофтами возят, а цыганки только торгуют.
– Вот ты у меня скоро тоже схватишь батога.
– Ты только это и умеешь.
– Тпру-у! Все! Они уже совсем не хотят идти. Что-то это место мне будто знакомое? Не узнаешь?
– Ничего я не узнаю.
– Но тут же еще должна могилка быть. А может, это и другое место.
– Хоть бы вы повыздыхали все! Только бы жрать.
– И их с собой возьми. Все-таки когда с ними, лучше подают.
– Я сама не пойду!
– Не могу же я коней бросить!
– Все равно тут везде одно казачье. У них зимой снега не выпросишь.
– Такие же люди, как и везде.
– А каза́чки аж еще злее.
– От этого нового птичника на том краю и заходи.
– А мешок мне зачем?
– Они больше без зерна не могут идти.
– Все я да я. А ты тут будешь под бричкой в холодке лежать.
– Ступай, Шелоро.
– Кабы мы не одни ездили, было бы на кого и коней бросить.
– Ты сегодня выпросишь у меня!
– Я же ни при чем, что ко мне все другие цыгане пристают.
– Ну!
– Не грозись. Я и так уже иду. Будь она проклята, эта жизнь!
Молодые цыплята хлопьями снега застлали вокруг птичника зеленый склон. Но две женщины в такой же девственной белизны халатах следили, чтобы они не отбегали слишком далеко. А против коршунов у них лежало на врытом в землю столике охотничье ружье.
Из двух женщин Шелоро сразу же, еще только спускаясь из степи по склону, выбрала старшую, потому что издали услышала, как другая испуганно крикнула ей:
– Смотри, мама, цыганка идет!
И Шелоро тут же отметила, как старшая сказала на это:
– Ну и пусть себе, Нюра, идет.
– Она, мама, прямо к нам идет.
Теперь уже и Шелоро сочла возможным вмешаться:
– Не бойся, красавица, ты уже в мой мешок не влезешь.
Сероглазая девушка, вылитая мать, так и залилась краской, прикрывая лицо рукавом халата. И потом уже все время, пока Шелоро разговаривала с ее матерью, она держалась от них поодаль.
Шелоро поскорее надо было избавиться от тяготившей ее со вчерашнего дня заботы, и она сразу же предложила женщине, едва увидела лежавшую на столике рядом с ружьем буханку хлеба:
– Ты мне отдай эту хлебину, а я тебе погадаю на твоего короля.
И, достав из кармана юбки, она веером распустила на ладони карты. А ее черноглазые детишки, уцепившись за ее юбки со всех сторон, так и впились глазами в буханку хлеба. И не успела женщина молча протянуть их матери хлеб, как они тут же своими цепкими ручонками разорвали буханку на части.
– Какой у тебя король? – складывая веер и тасуя карты, спросила Шелоро.
Ей все время казалось, что эта женщина как будто присматривается к ней, и под ее взглядом Шелоро с беспокойством старалась вспомнить, не приходилось ли им и правда, как говорил Егор, уже бывать в этих местах и оставить здесь после себя какой-нибудь след, как это иногда случалось… Но нет, поверху, когда-то давно, они действительно проезжали, а в хутор не спускались.
– Мне не нужно гадать. Я и без этого все знаю о себе, – отказалась женщина.
И с лица Шелоро она переводила взгляд на ее детишек, которые так и рвали зубами хлеб. От Шелоро не укрылось, как при этом страдальчески изламываются ее брови.
– Ты бы мне насыпала зерна, – сказала Шелоро, развязывая обмотанный вокруг пояса мешок.
Женщина покачала головой:
– У меня здесь нет моего зерна.
– А курей ты кормишь чем?
– Это все колхозное.
– Ну тогда яичек дай для них, а они за это для тебя и для твоей дочки по-цыгански споют и спляшут.
И тотчас же по ее знаку серебряным хором зазвенели голоса ее детей, и они начали плясать, кувыркаться у ее ног. Даже самый маленький, ползунок, которого Шелоро спустила с рук на траву, загудел, надувая щеки, и завертел ладошками, не желая отставать от своих старших сестер и братьев.
