А Будулай, улыбаясь, смотрел на Привалова через стол, слушал, с какой он отчетливостью выговаривал «подлецы», и последние сомнения покидали его. Если бы до этого и оставались еще сомнения, то теперь уже не было ни малейших: все тот же. Несмотря на то что уже два десятка лет прошло и ни одной черной искорки не простегивало теперь в его некогда густом казачьем чубе, а глаза уже воссияли тем тускло-хрустальным блеском, как будто подплавились они.
– Пусть говорит что угодно, а вы ешьте борщ, – говорила его жена, подвигая Будулаю тарелку.
Однако и Привалова не так-то легко было сбить с ноги, наступившей на стремя излюбленной темы.
– Самого Конева чуть в заблуждение не ввели. – И все еще густые брови двумя кустами поднимались у него кверху. – Совсем было от него со своим начразведки получили по ордену Красного Знамени за доставку в штаб фронта самого командующего окруженной группировки, когда кто-то досмотрелся, что руки у этого командующего из рукавов мундира по локти торчат… Нет, пусть он сам же и рассказывает тебе. – Привалов спешил расстегнуть воротник своего чесучового, без погон кителя.
Но взором бывшего разведчика Будулай уже успел заметить и другой китель, с погонами и в латах орденов, поблескивающих из-за приоткрытой в соседнюю комнату двери.
А его жены, казалось, вообще не коснулось время. Может быть, и потому, что, так заиндевев тогда на фронте за одну ночь, она теперь только дотягивалась до самой себя. Прерывая Привалова, она лишь подстегивала его:
– Достаточно с меня и того, что я через два дня на третий слышу это от тебя. Ты же не даешь человеку слова сказать. Вы, Будулай, расскажите нам о себе. Мы же не виделись столько лет, и, конечно, за это время вы уже успели найти…
Все так и напряглось в Будулае. К его облегчению, Привалов тут же и отводил ее слова решительным жестом:
– Об этом вы еще успеете наговориться, ночь впереди. – Он и прежде, бывало, если начинал что-нибудь рассказывать, должен был выговориться до конца. Но перед этим ему требовалось немного помолчать, глядя в одну точку перед собой и заглатывая полуоткрытым ртом воздух, чтобы справиться с разбирающим его смехом. – Вот тут-то и выяснилось, что это всего-навсего повар… «Как же вы, подлецы, могли его за генерала принять?» – «А как же на нем оказался генеральский мундир?» – «Так они же, товарищ комфронта, из-под Корсуня, в одном белье спасались, а этот из них был самый гладкий. Неудобно же было, товарищ командующий, его в штаб фронта телешом представлять». – И, задыхаясь, Привалов рвал на воротнике своего кителя крючки. – А ротного повара за командующего группировкой этим подлецам удобно было выдавать…
Теперь Будулай наверняка знал, что сегодня еще не раз ему придется услышать это слово. И только тот, кто не знал Привалова, мог бы и не понять, что оно далеко не всегда совпадало у него со своим первоначальным смыслом.
– А ты знаешь, где теперь этот твой начразведки Жук живет? – (Нет, Будулай не знал, он только молча ответил на взгляд Привалова своим взглядом.) – Он, оказывается, подлец, еще когда корпус от Кизляра наступал, для своей будущей послевоенной жизни Ставрополь присмотрел. Там у них с сыном Парамона Самсоновича Куркина целое братство. И нас с Клавдией Андриановной в каждом письме зовут. Но если бы нам теперь поехать по месту жительства всех бывших донцов… – Не договорив, Привалов коротко бросил жене: – Принеси-ка!
На этот раз без малейшей попытки вступить в пререкания, молча повинуясь его почти фронтовому приказанию, она вышла в соседнюю комнату и, вернувшись, высыпала перед ним из своего передника на клеенку стола целый ворох почтовых открыток и надорванных конвертов. Пальцы Привалова сразу же и зарылись в них, как в песке.
