– Но я и после этих его слов сдержался. Потому что от волнения мое давление может сразу до двухсот подскочить, и если не сдержаться, то и нашим внучкам памятника Пятому донскому корпусу не видать. В вежливой форме говорю ему, что, во-первых, чистокровными бывают только жеребцы и кобылы, а, во-вторых, если я казакоман, то он стопроцентный казакоед, которому ничего не стоит советских генералов Селиванова и Горшкова с белоказачьими атаманами Калединым и Красновым в одну кучу свалить. Вот когда он и щелкать перестал. «Лично я, – говорит, – ничего не сваливаю, я всего-навсего чиновник, но вы, может быть, слыхали, что есть еще такая штука – государственный бюджет, и по этому бюджету, кроме монументов мертвым, мы должны еще строить школы и детские сады для их живых потомков. Мертвые, как говорится, сраму не имут, в то время как живые ни единого лишнего дня не желают ждать». Вот так прямо мне в глаза и отпечатал этот подлец. «И вообще, – говорит, – я бы не советовал вам так нервничать, в вашем возрасте это может здоровью повредить, особенно если у человека уже гипертония или даже просто склероз».
– Здесь ты опять… – начала Клавдия Андриановна.
На этот раз Привалов не обиделся на нее. Его тяжеловатый взгляд впервые как-то осветился.
– Нет, я даже голоса не возвысил. «Вы, – говорю, – товарищ казакоед, пожалуйста, о моем здоровье не беспокойтесь, я и сам постараюсь, чтобы мне его хватило, пока на славных братских могилах живые гадюки еще будут яйца класть». И тут же спрашиваю у него: «У вас во время войны, конечно, бронь была?» Должно быть от растерянности, он мне как по уставу стал отвечать: «Так точно, была». – «А в Новосибирске за этой бронью осенью сорок первого вам случайно не приходилось пребывать?» – «Нет, – говорит, – я в Ташкенте был». – «Вот, – говорю, – и жаль». К этому времени он уже успел себя в руки взять и высокомерно спрашивает: «Это почему же, собственно говоря, жаль?» – «А потому, собственного говоря, что тогда бы я с великим удовольствием помог вам избавиться от этой ненавистной брони, как я одному такому же ответственному деятелю помог». – И, обрывая, Привалов гулко захохотал, колыхая грудью и всем телом. Только глаза у него при этом совсем не смеялись. Так же внезапно он оборвал свой смех: – Ты помнишь, Клава?
– Как же не помнить, если это было при мне, и потом я об этом тоже слышала от тебя не меньше ста раз.
Привалов возмутился:
– Но Будулаю я еще рассказывать не мог. Откуда же он может знать? – И тут же, игнорируя ее насмешливый взгляд, он стал рассказывать Будулаю: – Я там с генералом Конинским Семьдесят пятую сибирскую дивизию формировал. У нас уже на руках приказ под Москву выступать, а половина личного состава дивизии по милости вот такого же подлеца с бронью, какого-то швейпрома, еще щеголяет в цивильных пальто. Пришлось мне договориться с военкомом, чтобы с этого швейпрома для видимости на некоторое время сняли бронь и с мобпредписанием направили к нам в строевую часть. А там ему на выбор предложили один из двух вариантов: или через пять дней вся дивизия будет обута-одета, или же мы его прямо в его цивильных брючках прихватываем с собой в эшелон. Ты, Будулай, конечно, догадываешься, какой он для себя предпочел вариант.
– Догадываюсь, – глуховато сказал Будулай.
Привалов вздохнул:
– Еще и теперь иногда жалею, что мы тогда все-таки не прихватили его с собой на фронт. Но военком согласился всего на пять дней с него бронь снять. – И, еще раз вздохнув, Привалов присовокупил: – Но казакоеду я, конечно, всю эту историю без благополучного конца рассказал.
Клавдия Андриановна с вкрадчивостью поинтересовалась:
– И что же он тебе после этого сказал?
Никифор Иванович с досадой мотнул головой:
– Ты и так знаешь…
– Но ведь Будулай не знает, – затрепетав ноздрями, напомнила она.
Уводя свой взгляд в сторону, Привалов неохотно пояснил:
– То сказал, что от этого подлеца и можно было ожидать. «Теперь, – говорит, – не военное время, и вы не запугаете меня. И вообще, – говорит, – вам лучше приберечь подобные истории для какого-нибудь вечера воспоминаний фронтовых ветеранов». – И вдруг Привалов набросился на Клавдию Андриановну так, что она даже отстранилась от него: – Да, да, я знаю, ты теперь скажешь, что я сам же испортил все.
Клавдия Андриановна запротестовала:
– Успокойся, ничего такого я и не думала сказать.
– Но и смолчать этому подлецу я не мог. – Он жалобно взглянул на Будулая. – Потому что бывает, когда уже нельзя промолчать, если не хочешь сам быть подлецом. – Но тут же он беспощадно заключил: – И теперь из-за того, что мне, старому дураку, попала шлея под хвост, нам при жизни так и не дождаться памятника тем, кто на озере Балатон… – Что-то булькнуло у него в горле, как будто перехватило его. С видимым усилием он вытолкнул из себя: – А Григорий Александрович Воронов, командир Сорок седьмого полка Двенадцатой дивизии, ты его помнишь, Будулай, пишет мне. – Дотронувшись ладонью до вороха писем на столе, он на память прочел: – «Ведь нас уже осталось совсем немного…»
