От возмущения он чуть не задохнулся и, оглядываясь на дверь в соседнюю комнату, за которой шелестел своими картами полевых занятий полковник, снова набросился на Нюру:
– Слышала?
Нюра спокойно ответила:
– Я это уже не первый раз слышу.
– И ты с этим тоже согласна?
Увидев, что она только молча пожала плечиком, он разразился целым потоком обвинений:
– Вот-вот, я и говорю, запустила так, что она уже и сама на себе поставила крест. Как будто она и в самом деле та же Лущилиха или же какая-нибудь еще более древняя бабка. За этими леггорнами она на свою личную жизнь совсем махнула рукой, а ты ей потакаешь.
Терпеливо дослушав его до конца и откусывая зубами нитку, которой она подшивала проволочный абажур под свою укороченную выходную юбку, Нюра осведомилась:
– Что же, по-твоему, мне ее с собой на танцульки брать?
Слушая их перепалку, Клавдия тихо улыбалась – и не столько тому, что для них, оказывается, небезразлично было, старая или молодая у них мать, сколько тому, что, несмотря на свои расхождения, они, похоже, не прочь были объединиться в своем критическом отношении к матери. Вот уже и общие секреты от нее появились у них. Пристроятся где-нибудь в уголке и подолгу о чем-то шепчутся, а когда она, управляясь по дому, ненароком приблизится к ним, сразу замолкают и смотрят на нее с таким откровенным выжиданием, которое не оставляло сомнений, что еще лучше будет, если она поскорее догадается опять оставить их вдвоем. Нет, из-за этого она не собиралась обижаться на них: какая же это и молодость, если у нее нет секретов от взрослых. Тем более что и Ваня за это время, за какой-нибудь год, вдруг сразу так развернулся в плечах и вообще возмужал, что при встрече она ахнула, и Нюра по вечерам уже бесстрашно ездит с Петькой Чекуненком на мотоцикле в степь, и если не начнет вдруг смеяться без всякой причины, то упадет на подушку вниз лицом и беззвучно плачет, пока мать не приласкает ее.
Пусть секретничают и даже обсуждают свою, по их мнению, отстающую от времени мать, ее не убудет. И ее материнское сердце не могло не радоваться тому, что, повзрослев, они стали еще ближе друг к другу, как не всегда бывают между собой родные братья и сестры. Несмотря на то что Нюра уже знала о том, о чем так и не знал еще ничего Ваня.
Но все равно: вооружаться ножницами, чтобы тоже, как другие женщины, начинать укорачивать свое платье, она, Клавдия Пухлякова, не станет.
Вот и дождалась она. Почему-то особенно приятно было ей услышать от других женщин, как совсем возмужал и вообще стал парень хоть куда ее сын Ваня.
– Если б я хоть лет на десять помоложе была, я бы его слопала вместе с его жгучими глазами, – откровенно сокрушалась в ее присутствии Катька Аэропорт, нареченная так в хуторе за то, что у нее на подворье мог при всякой погоде приземлиться любой приезжий мужчина. Но и не только приезжий.
При этом она поигрывала своими изумрудно-зелеными глазами так, что другие женщины ни на минуту не могли усомниться:
– Ты бы, Катька, и теперь не прочь. От тебя всего можно ожидать.
– Куда уж мне до него! Он по сравнению со мной еще совсем дите. На сегодняшний день мне и моего рыхлого сержанта-квартиранта хватит, – не очень активно возражала Катька Аэропорт, смиренно прикрывая свои ресницы с хлопьями жирной краски.
Еще более встревоженные ее смирением, женщины наперебой предупреждали Клавдию:
– Ты получше за своим сыном смотри.
– А то ты не знаешь ее!
– Она никого не пропустит.
Они-то Катьку Аэропорт знали, у них были с нею свои счеты. С тем большим ожесточением поднимались они теперь на защиту совсем еще не искушенного Вани Пухлякова.
– Ты, Клавдия, не скалься, а правда приглядай.
– Видишь, она как своими глазюками заиграла.
– Как где плохой замок, там и она.
Против этого Катька протестовала совсем вяло:
– А вы получше замыкайте.
Чем вызывала подлинный приступ ярости у хуторских женщин. Сломав очередь у водопроводной колонки, у которой обычно обсуждали свои злободневные дела, и окружая Катьку, они начинали припоминать ей все, что было и чего не было, не замечая, что вода давно уже впустую хлещет из хоботка чугунной трубы на землю.
Смеясь, Клавдия восстанавливала у колонки порядок:
– Глядите, вся из бассейна уйдет, Тимофей Ильич вам за это спасибо не скажет. – И, подождав, пока они опять выстраивались с ведрами в очередь, заключала: – А мой Ваня уже может и сам за себя постоять.
В глубине души ее материнскому чувству льстило такое отношение к сыну. Значит, он того заслуживает, если к его судьбе так неравнодушны. Но Катьку Аэропорт она как-то вдали от посторонних ушей отвела в сторону и коротко поинтересовалась у нее:
– Ты вчера вечером зачем его зазывала к себе?
Катька попробовала было независимо ворохнуть глазами.
– Я уже давно вышла из тех годов, чтобы каждому отчет давать…
Но Клавдия тут же одернула ее:
– На русские слова по-русски отвечай.
– Я его просила электропроводку мне починить, – ответила Катька.
– А своего сержанта ты не могла об этом попросить?
– Он как раз на дежурстве был, а у меня свет потух.
Катька хотела обойти Клавдию стороной, но та придержала ее за рукав.
