– Вы, пожалуйста, чуточку потише, дедушка Муравель, – упрашивала его Клавдия, оглядываясь, нет ли поблизости, среди шпалер виноградных кустов, кого-нибудь из женщин. – Тут у меня с собой для вас кое-что есть.
– Ну что еще там у тебя может быть, – с неприступностью в голосе говорил старый табунщик, прекрасно зная, что могла иметь в виду Клавдия. Но и не покуражиться при исполнении своих обязанностей он не мог. – Ни-ни!! – обеими руками отмахивался он от бутылки с виноградным вином, которую она извлекала из своей харчевой сумки. – Ты, Клавдия, в своем уме?! Как будто тебе неизвестно, что я на службе в рот не беру. Ай-я-яй, Клавдия Петровна, а еще член правления, вот я сейчас Тимофею Ильичу шумну, что он тебе за все это может прочесть? – Но тут же, увидев, что Клавдия начинает засовывать бутылку обратно в сумку, он перехватывал ее руку. – Ладно уж, не обратно же ее тебе с собой домой нести. По такой жаре в твоей сумке оно свободно прокиснуть может. Потому что виноградное вино, как ты сама должна знать, температуры не любит. На кой же ляд оно тогда будет нужно, кто его станет пить?
И с видом человека, единственно озабоченного тем, как бы предотвратить эту беду, он тут же припадал к горлышку бутылки. Запрокинув голову, за один раз, не отрываясь, опустошал бутылку до дна и обмякшим голосом затевал с Клавдией нравоучительный разговор:
– Мне-то что, мне от этого ни холодно ни жарко. Хочешь, беседуй, а хочешь, хоть целуйся с ним. Меня при моих годах уже трудно чем-нибудь удивить. Мало ли, бывает, на человека какое затмение может напасть, а ты, если ненароком услыхал, сиди да помалкивай. Но только если кто-нибудь другой, например Катька Аэропорт, захочет прислушаться к твоим речам, она, можешь быть уверена, не станет молчать. Она тут же и постарается до каждого довести, что у Клавдии Пухляковой, члена правления нашего колхоза, не иначе завелась какая-то серьезная болезнь, если она с бессловесным животным по целым дням может беседы вести. И по этой самой причине на предбудущем отчетно-выборном собрании в состав правления ее уже никак нельзя выдвигать. А на свободное место можно выбрать, например, ту же Катьку…
Выслушав эти предостережения старого табунщика, Клавдия устало улыбалась:
– А может быть, дедушка Муравель, у меня и в самом деле болезнь?
Он не на шутку сердился:
– Так тебе кто-нибудь и поверил. Хочешь, я тебе скажу, чем ты больна?
– Чем же, дедушка Муравель?
– Тебе давно уже замуж надо. Вон ты какая справная баба, аж шкура трещит. Хватит уже тебе по ночам похоронной шуршать. Ну, если за кого-нибудь несамостоятельного или горького пьяницу не хочешь выходить, то хотя бы себе для нужды завела. Детей ты, слава богу, уже на ноги подняла, и теперь никто тебя не имеет права попрекнуть. Если б не мои годы, я и сам бы не позволил такому товару пропадать, да что теперь говорить… – И вдруг старый табунщик интересовался: – А что, Клавдия, этот твой квартирант, полковник, женатый или холостой?
Терпеливо слушавшая до этого его болтовню, Клавдия грустно качала головой:
– И вы туда же, дедушка Муравель. – Поворачиваясь к Грому, она обхватывала его шею руками, прижималась к ней: – И некому мне, Громушка, на них пожаловаться, кроме тебя. Ты у меня один. Но и ты мне ничего не можешь сказать.
При этой ласке по шкуре Грома пробегала волна, и под щекой у Клавдии стремительно трепетала какая-то жилка.
– Что-то, мама, ты вчера долго не ложилась спать?..
– Я, Нюра, хотела тебя дождаться с танцев.
– Вот спасибо. И Андрей Николаевич тоже за компанию с тобой меня дожидался на крыльце?
– Нет, он, Нюра, сам по себе. Душно в доме.
– Ну да. А на крылечке так и обвевает ветерком с Дона. Хорошо. И поэтому вы рядышком просидели на одной приступочке до полуночи. Каждый сам по себе.
– Ох, Нюра, и язычок у тебя. Почти как у Катьки Аэропорт.
– Не при мачехе росла.
Прежде она никогда бы не позволила себе говорить с матерью в таком тоне, и Клавдия сразу бы указала ей место. Но, должно быть, безвозвратно ушло то время и наступило в их взаимоотношениях другое, когда дочь уже начинает чувствовать себя скорее подружкой своей матери и между ними становятся возможными такие разговоры, о которых и подумать нельзя было раньше.
Неизмеримо труднее приходилось Клавдии, когда Нюра объединялась против нее с Ваней. Исподволь они начинали плести свой невод, и надо было не прозевать момента, чтобы ненароком не угодить в него.
Обычно поначалу и заподозрить ничего нельзя было, когда Нюра издалека осведомлялась у брата:
– И долго же вы еще тут будете в свои солдатики играть?
– Сколько нужно будет, столько и будем, – в тон ей отвечал Ваня.
Нюра спохватывалась:
– Ах да, я же забыла, что это военная тайна! Мне бы, глупой, давно пора раз и навсегда это зарубить. Играйте себе на здоровье, мне какое дело. Вот только наша бедная мать из-за этой военной тайны так и не знает, как ей дальше быть.
Еще только смутно улавливая в ее словах какую-то опасность для себя, Клавдия не удерживалась от вопроса:
– А что, Нюра, я, по-твоему, должна была знать?
