– Как говорится, преодолевая яростное сопротивление противника… – весело сказал он, ставя графин на стол перед Будулаем. И тут же, без промедления разливая вино по бокалам, с удивлением покрутил головой. – И хоть бы, скажем, магазинное, а то ведь полный подвал своего. Красностоп золотовский, – не без гордости объявил он, поднимая в руке свой бокал. Языком красного пламени плеснулось в нем вино. – За все доброе! – Но тут же голос его и потускнел, когда он поставил пустой бокал на стол. – Хотя где оно, доброе? Как бывший разведчик, ты сразу должен был увидеть, Будулай, как я живу. – Ногой в домашней вязки носке он опять постучал по застланному ковром полу. – Слышишь, булькает… – Из-под пола действительно доносились какие-то булькающие звуки вперемежку с отрывистыми щелчками. – А это она кидает на счетах свой дебет-кредит, – отвечая на взгляд Будулая, пояснил Шелухин. – Теперь почти до утра будет из бочек в баллоны переливать и подсчитывать будущий доход. Ты не шути, у нее, брат, там и раскладушка стоит. Что же ты не пьешь? Все-таки должен же ты моего собственного производства вино оценить.
Пришлось и Будулаю из своего бокала отпить. Нет, он не взялся бы о себе сказать, что сколько-нибудь понимает в винах. Как-то не успел привыкнуть к ним за свою жизнь. Но здесь, кажется, и несведущему можно было понять, каким было это красное виноградное вино.
– А я что говорю! – с удовлетворением понаблюдав за ним, заключил Шелухин. – Я же сказал, что это красностоп. В чем в чем, а в этом я, слава богу, научился разбираться. Могу хоть перед Организацией Объединенных Наций экзамен держать. Потому что это не какое-нибудь фирменное, а свое вино. Но с этого-то все и началось… – неожиданно подытожил он, снова наливая себе из графина в бокал. От своего бокала Будулай его руку отвел.
– У меня еще есть.
– Ну как хочешь. Как говорится, была бы честь оказана. – Не отрываясь, Шелухин тут же и выпил свое вино. Будулай невольно заметил, что рука у него, сжимавшая ножку бокала, дрожит мелкой, прерывистой дрожью. И на щеках его фронтового друга всего после двух выпитых бокалов уже появился лиловый, сизый румянец. – С того началось, что привез я ее на этот берег двадцать лет назад и сказал: «Вот здесь мы и заложим сад нашей будущей счастливой жизни. – Он криво дернул одной стороной подстриженных усов. – А еще по прошествии некоторого времени будем здесь с тобой с этого сада свое собственное вино пить». И как ты видишь, Будулай, все это в точности сбылось. Теперь те из товарищей, которым еще удается прорваться ко мне сквозь эти врата замка, восхищаются: «У тебя здесь цветущий эдем, оазис благополучия и любви. В таких условиях ты обязан не меньше ста лет прожить…»
В углу комнаты захрапела убаюканная голосом своего хозяина овчарка, положив на вытянутые лапы волчью морду. Однако стоило Будулаю лишь резче обычного скрипнуть стулом, как тут же и напряглись у нее хрящеватые уши, замерцали из угла зрачки. Ее хозяин снова усмехнулся под усами одним углом рта.
– Видал? На войне твой друг думал, что от этих серых призраков фашизма потом не останется и следа, а теперь в городе в собачьем ряду под руководством своей молодой женушки собственноручно этого цербера отбирал. – Он снова взялся рукой за горлышко графина. Будулай дотронулся до его руки своей.
– Может, уже не стоит?
– Ты что же, боишься, как бы твой фронтовой друг не спился, да? – Полуприкрыв веки, Шелухин смотрел в свой бокал, как будто видел там что-нибудь, и вдруг вскинул на Будулая черточки острых, как у кота, зрачков. – А если он уже спился, тогда что? – Но тут же он и успокоил Будулая, поднимая кустистую губу над подковкой вставных золотых зубов. – Ты не бойся, я и сам, если захочу, могу в любой момент прекратить. Если не веришь, могу тебе клятву дать.
– Я и так верю, – поспешил сказать Будулай.
