Оконце под потолком вначале посинело, затем стало черным. Когда-то здесь было настоящее окно, но его замуровали, остался только выступ подоконника. Ваня полез на него, глянул вниз.
Немного в стороне, напротив входа в здание, ходил часовой. Поскрипывал под его ногами снег.
За оконцем была свобода.
Упираясь боком и локтем искалеченной руки в проем в стене, Ваня просунул клин между колючей проволокой и пробоем, резко нажал. Проволока податливо заскрипела. Острая боль пронизала пальцы изувеченной руки. Качнулся в глазах кусок неба и голые вершины деревьев старого парка. Ваня закрыл глаза и стал ждать, пока хоть немного утихнет боль. Потом, закусив губы, снова заложил клин.
Скрипела проволока. Пробой не поддавался.
Цыганка внезапно охватила страшная злость. Если бы в камеру в этот миг вошел охранник, Ваня не задумываясь ринулся бы на него. Злость придала силы. Пробой наконец удалось вырвать, и он запрыгал по полу.
Ваня вытер слезы, подул на окровавленные пальцы. Напряженность спадала. Подкрадывались изнеможение и равнодушие ко всему на свете.
Цыганок слез с подоконника, поднял пробой и долго рассматривал его. В оконце их оставалось еще пятнадцать. Он пересчитывал, наверное, раз десять.
Ваня сунул пробой в карман и приказал себе лезть снова. Подтянулся на одной руке, помогая локтем другой, глянул вниз. Часового донимала стужа. Он потопал ногами, покрутился на месте, оглянулся по сторонам и юркнул в караульное помещение. "Мне это только и надо. Если вылез один пробой, вылезет и второй, - начал мысленно подбадривать себя Ваня. - А за вторым третий. А за ним... Надо спешить..." Цыганок снова взялся за клин. Потом он сидел на нарах и дул на искалеченные пальцы.
На полу лежал второй пробой.
Ваня заставил себя подняться. Глаза его остановились на соломенном тюфяке. "Елки зеленые, как же я раньше не додумался!" Он сложил тюфяк пополам и примостил его на подоконнике. Теперь не надо было подтягиваться, чтобы посмотреть, что делает часовой. Да и верхние пробои были рядом...
Наконец оконце чистое. Колючая решетка отогнута в сторону.
Сдерживая дыхание, Цыганок слушал ночь. Она была светлая и спокойная. Из караульного помещения доносился глуховатый патефонный голос.
Ваня начал протискиваться в оконце. Держась за колючую решетку, которая теперь держалась на двух пробоях, перебросил ноги.
В морозной тишине громка заскрипела дверь.
Ваня глянул вниз, и словно кто-то ударил его под самое сердце: на крыльце караульного помещения стоял часовой.
Ване стало дурно. Слабели руки.
Часовой осмотрелся по сторонам, бросил под ноги окурок и закрыл за собой дверь.
Ваня сорвался вниз.
Удар смягчил глубокий снег.
Бабушка подняла голову, прислушалась. Кто-то тихонько стучал в окно. "Кто же это в такое время? Ванечку забрали. И просила, и молила тех фашистовцев, чтобы отпустили, - где там! Чтоб они, изверги, так своих детей видели!"
Кряхтя, бабушка сползла с печи. В темноте нащупала валенки, сунула в них ноги и заковыляла к выходу.
- И кто там?
- Открой, баб. Это я.
Старуха оперлась о косяк, непослушной рукой отодвинула засов. Заколотилось сердце.
На пороге стоял Ваня.
- Дитятко ты мое родное! Ох, боже мой, боже! А внучек ты мой золотой!..
- Тише, бабуля, - закрыл дверь Ваня. - Идем в хату. Света не зажигай, не надо. Слышь?
- А чего бояться? Тебя ж, наверно, выпустили?
- Нет, бабуля. Я удрал.
- О, господи! А что же с тобой теперь будет? А куда же ты теперь, мое дитятко?
- Не знаю. Куда-нибудь... Ты только перевяжи мне руки и дай рукавицы.
Старуха заметалась по хате. Нашла чистую тряпицу, разорвала ее на полоски и начала перебинтовывать искалеченные пальцы Вани.
- Может, ты поешь? В такую стужу голодный...
- Некогда, баб. Положи что-нибудь в карман.
- Ванечка, послушай меня, дитятко. Иди в Шумилино к дядьке Василю. Он тебя и накормит, и теплый угол даст.
- А что? Запросто. Елки зеленые, как я сам не додумался? Ну, баб, я пойду. Мне нельзя здесь больше оставаться. Кроме шуток.
- Дай я тебя поцелую, внучек... Ой, что ж они с тобой сделали! А чтоб им, иродам...
- До свидания, бабуля.
- Ваня... Ванечка-а...
Ночь была светлая и холодная. Старуха стояла на крыльце, и плечи ее вздрагивали от беззвучных рыдании.
Трясясь от страха за внука и от холода, она вернулась в хату и полезла на печь. Только улеглась, как дверь в сенях затрещала от ударов. Грохнула об стену сломанная дверь. Забренчало опрокинутое ведро. Широко распахнулась дверь хаты, дохнуло холодом. Лучи карманных фонариков забегали по комнате, ослепили старуху.
- Слазь с печи! - приказал кто-то по-русски.
Ей даже не дали надеть валенки. По холодным половицам старуха подошла к столу, нащупала коптилку. Спичка дрожала в старческой руке.
Тусклый свет от коптилки упал на лица пришедших. Старуха узнала фельдфебеля, который арестовывал внука. С ним было несколько солдат и полицейских...
- Где Цыганок? Где твой внук Ваня?
- Не ведаю, паночки, - пожала плечами старуха. - Как забрали вы его - с той поры и не видела.
- Не видела? Брешешь, карга! Твой змееныш удрал! Он был здесь. Обыскать!
