Но в одном Белебеня был прав, нужно было быстрее прятаться от людских глаз. Закон — есть закон, людям подворных духов видеть ни к чему. Хотя все духи имеют такую способность становиться невидимыми, но для этого тоже нужны силы, а цыган был настолько вымотан карусельной круговертью, что явственно понимал: сейчас обратиться в невидимку ему мощи не хватит. Не дожидаясь пока на площадь явится человеческая ребятня, Бахтало ринулся через газон в кусты и залез на ближайшую лиственницу, где и затерялся из виду в мягких зелёных иголочках.
После целой ночи верчения на карусели несчастного Бахтало подташнивало и неприятно кружилась голова. Но в прохладе кроны он немного перевёл дух и сквозь ветви начал с интересом разглядывать то, что творилось внизу. Там кипела весёлая жизнь: заработал фонтан, сверкая на солнце водяными струйками, рядом с постылой каруселью надували батут, похожий на разноцветный замок их пушистых перин и подушек, заработали киоски с сахарной ватой и мороженым. Вдруг совершенно неожиданно сверху кто-то окликнул:
— Эй! Э-эй! Маленький мужичок в большой шляпе, привет!
Бахтало задрал голову пытаясь разглядеть, кто это там его зовёт и вдруг сквозь ветви лиственницы он увидел странное плоское лицо в ярких пятнах. Вместо шеи и туловища у загадочного существа имелся длинный хвост в разноцветных бантиках.
— Ты кто? — поинтересовался цыган.
— Я — Воздушный Змей. Я везде летаю, всё вижу! Достаю до самых облаков, на всех смотрю свысока.
— Уважаемый, раз ты так высоко летаешь, посмотри, пожалуйста, в какой стороне ипподром! — взмолился Бахтало. — Хоть год буду пешком идти, а дойду! Мне б только знать, в какую сторону… Прошу, друг, выручай! Позарез надо!!!
Но Воздушный Змей не слушал Бахтало, а продолжал хвастаться и расписывать свои достоинства.
— Я Воздушный Змей — повелитель ветра! Лечу куда хочу, никто мне не указ!
На жаркие мольбы Бахтало он лишь надменно кривил нарисованный рот, продолжая упиваться собственной значимостью. От бессилия и невозможности достучаться до собеседника, цыган вдруг сорвал с головы свою шляпу уткнулся в неё лицом и безутешно зарыдал.
Неожиданно кто-то осторожно дотронулся до его плеча. Бахтало резко прекратил рыдать, но лица из шляпы не поднимал. Ему было стыдно что его застали в столь жалком виде. Но вскоре любопытство взяло верх, и цыган поднял голову.
Рядом сидел воронёнок Варерра, что жил на яблоне во дворе домового Ермошки и девочки Оли. Когда-то давно она и её бабушка подобрали раненого птенца и выходили его, с тех пор тот живёт с ними рядом.
— Прривет, кар-карреглазый! Не крручинься попусту, никуда этот хвостатый пр-рохвост улететь не может, он только хвастается с утрра до вечерра, а сам вообще за ниточку пр-ривязан.
Не ожидал конюшенный такого поворота, вспомнил, как он сам часто был неправ и высокомерен со своими земляками-соседями, и понял тогда Бахтало как отвратительно быть хвастливым задавакой.
Послушные июньскому ветерку листья перешёптывались о чём-то своём. В кронах деревьев щебетали утренние птицы. Цыган горестно вздохнул и решил довериться старому знакомому:
— Понимаешь, я на ипподром шёл. Там лошади, там счастье! И ничего у меня не выходит, — печально прошептал Бахтало, ни на что уже не надеясь. — Видимо, придётся мне, несчастному, весь мой век по земле скитаться…
— Да бррось ты, дрруг, такие мысли! Тут надо р-решать кар-каррдинально! Я на этом ипподроме частенько бываю, ничего там хоррошего нет. Могу тебя туда вр-раз домчать. Но только там, на каждую хрромую лошадёнку по два, а то и по три конюшенных прриставлено. Они там день и ночь деррутся даже за прраво коню грриву прричесать. Кар-каррида! Кар-каррате! Кар-карроче, тебе там, дурралей, никто не обррадуется, уж поверрь!
Пуще прежнего опечалился Бахтало, лопнула его мечта, как пустой мыльный пузырь. Выходит, что никто из его соплеменников-конюшенных не позволит ему за просто так ухаживать за лошадками, уж он-то характер своего народца прекрасно знал. «А чего я, собственно, ожидал, глупый! Лошадей сейчас мало — они на вес золота, а конюшенных как было полным-полно, так и остались они все, ведь конюшенные духи тысячу лет живут. Ах, ты, жизнь моя загубленная!» — запрыгали в голове у цыгана безрадостные мысли, одна печальнее другой. Он уже не стеснялся своих горючих слёз, что лились ручьями по его помертвевшему лицу. Взгляд его устремился куда-то вдаль и стал холодным, как железо на морозе.
— Знаешь что, — вдруг решительно обратился Бахтало к воронёнку, — а отвези меня туда. Всё равно мне без коня жизнь не мила! Знать судьба моя такая. Буду драться с другими конюшенными хоть на смерть. Отвези, друг!
Слёзы на смуглых щеках цыгана вмиг высохли, а в глазах зажглись недобрые воинственные огоньки. Всё лицо его выражало решительность храброго воина перед битвой.
Воронёнок Варерра не стремился тотчас лететь на ипподром, а беззаботно чистил пёрышки в хвосте. Боевой вид цыгана постепенно менялся на тихий, покорный судьбе-злодейке.
