Поглядела на багровое солнце, запутавшееся в голых тополиных сучьях пристанционного сада, сокрушенно мотнула головой:.
— И нонче забарились…
Григорий протянул гостю кисет.
— Совещание важное на завтра назначено в окружном штабе обороны. Вот и пропадают наши денно и нощно. Ты-то сам тоже совещаться?
— Нарочный прибегал… Но думаю не задерживаться. Высовывают кадеты головы с каждым часом. Потолкую с Шевкоплясом и — в ночь. Светом в отряде надобно быть.
Густо собрались морщинки возле глаз у Григория — от едучего дыма щурился, не то подмывала усмешка.
— Без тебя не обойдутся там?
Вглуби где-то задело Бориса. Присел на чисто вымытый песком порожек, устало вытянул гудевшие ноги. Нарочно глядел на воробьев, чиликающих в ветвях акации.
— Обойтись обойдутся. А там черт его разгадает наперед… Раззяву словишь. Вон как Евдоким Огнев… Зарвался, и нету ваших. Слыхал небось?
— Марк сказывал. У вас в Казачьем, что ли?
— Да. Не сообщил ни нам, ни платовцам. Сам ворвался в хутор. Ну, и… А жаль, бедовый был морячок. Сказывают, с «Авроры». Хуторец мой, Гришка Крысин, шлепнул из винта. Шевкоплясу спасибо, не утерял голову, а то хана бы всему отряду… Сумел вывести остатки обратно через Казенный мост.
Григорий с прищуром глядел на истухающую зарю. Борис оторвал его от думок:
— Сам-то ты где до сей поры ломал?
— В Казани. Советы там припало устанавливать. До орудиев, слава богу, дело не дошло, но винтовки подержать довелось. Потому и припозднился.
— А мы успели уж дома кровицы пустить… И своей и чужой.
— Наслышан…
Уловил Григорий материн голос из кухни, негромко поведал:
— Марк шепнул… Сводят ваши отряды под единое начальство. Батальонами именовать впредь. Номера приставят, как в старой армии.
— С провесни болтовня бродит. Чужаемся все. Казаки уж, посчитай, все старые полки восстанавливают. В капусту искрошут они нас поодиночке.
— Казаки… Вильгельм Малороссию всю подтоптал. Выдавил Первую армию до нас. Остальные ушли к Царицыну. Не нынче-завтра вытеснят Советы с Новочеркасска да Ростова. Эшелоны валом повалили через станцию. Украинские части, флотские, черноморцы. Там кутерьма такая, на вокзале. Вооруженные отрядники от гарнизона дежурство несут. Марк сегодня дежурит от окружного исполкома. Скоро должен смениться.
— Марк, говоришь? Дежурство хреново несет он свое. Дал бы я ему еще внеочередь… Прогарцевал по перрону, и ни одна собака штык не высунула. А гарнизонный наряд там есть — до полусотни коней под седлом в парке.
Григорий поддел:
— Тебя издаля видать…
Со стороны Атаманской улицы донеслось чмыханье и выхлопы. Показался автомобиль. Переваливаясь на ухабах, свернул на Вокзальную. Со всех подворотен сыпанули собаки; на задних дворах, разбуженные, хрипато забухали волкодавы, гремя цепями.
На крыльцо выбежала белокосая. Тормошила Григория.
— Братка, братка… Батя. Его тарахтелка. Как-то забегали на ней…
По растерянному взгляду и побелевшим щекам Борис догадался: он с отцом еще не видался. Встал тоже.
Хлопнув напоследок трубой, автомобиль ткнулся в самые ворота. Наверху — парни с винтовками. Посреди кузова — пулемет на тележном передке.
Дядько Григорий просторно встал в калитке, загородив собой весь проход. Овчинная шапка, ватный пиджак, широкие суконные шаровары, низко приспущенные на халявки сапог, и особенно вислые усы делали его схожим с Тарасом Бульбой. Раскрыв руки, густо пророкотал:
— Ну, ну, сынку, покажись батькови…
Кувалдами опустились лапищи на плечи сына. Крякнул смачно — признал:
— Дюже добре!
Повернулся к Борису. Неторопко заползали полынные кусты бровей на выпуклый лоб, колыхнулись усы, потревоженные вольной усмешкой.
— Угадую, угадую…
Взял руку. Не потряс, не сдавил — подержал в шершавых ладонях. От такого внимания у Бориса запершило в горле.
— И ты, дядько Гришка, воюешь…
— А як же? Самый шо ни на есть заглавный во всей округе. Спробуй наголодняк шаблю свою выдернуть с но-жон… Эге-е! Мало того, своих кормлю… В столицу голодному пролетарьяту! Заготовляю по имениям хлеб, скот. И в ешалоны. Драндулет на racy выделили по такой важности дела.
— И пулемет, гляжу…
Дядька пожал плечами: не без того, мол. Охлопывая могучий живот, кивнул в сторону кузова:
— Жарим по балкам с Андрюшкой Чуриком… — Пояснил сыну — С Литвиновым. Ты должен знать, босиком вместе бегали. Чурик — это по-улишному его.
На голос мужа из пристроя выглянула Евдокия Анисимовна. Подходила, утирая о завеску мокрые руки. Издали еще осведомилась:
— Живой, батько?
— Та не вмер.
— Слава богу. Радость какая у нас, Григорий Ильич… Все слетелись в кровное гнездушко. За кои леты-то…
За воротами хрипло, как селезень, крякнул автомобильный рожок. Евдокия Анисимовна растерянно взглянула на мужа.
— А я столешницу из скрыни достала…
Шевельнул он бровями: сама, мол, голубка, понятие имеешь, не ехать мне зараз нельзя. А словами подбодрил, утешил:
— Гости-то у тебя, Евдокия Анисимовна!
Поклонился всем, прощаясь:
— Бывайте здоровы.
Прикрыл за собой калитку. Обошел заляпанный грузовик, вытягивая брудастый подбородок, спросил:
— Ну как, Андрюшка?
— Порядок в революционных войсках. Садись, поедем метать контру.
