— Кого там принесло? — отозвался Мишка.
— Баба якась… На кони. Каже, сестра.
Кинуло Бориса с вороха сена — куда девалась и усталость. Чуть ли не бегом вырвался на улицу. Оттолкнул плечом часового. Близко потянулся, засматривая в невидные глаза странного всадника.
— Братка?!
По голосу угадал Пелагею. Подхватил ее, падающую, так оберемкой и внес во двор.
В курене, при ламповом свете, обливаясь слезами, Пелагея поведала страшную беду, случившуюся на хуторе. Давясь от икотки, промокая концами клетчатого платка глаза, рассказывала:
— Володька Мансур прибег, ага… Мол, так и так… А Муську я до их отвела, до Мансуров. Это ночью стряслось. А уж батю они спалили утресь… Коров бабы выгоняли до череды. Гасом заставили самого облить и серник поднесть. И ветряку б то было, да старый Филат отбил, атаман. Негоже портить, каже, ветряк, хутор весь без молова оставлять. Ить Мансуров стоит на ремонти. Казаки отступились.
Стиснув зубами край рукава, не мигая смотрел Борис на дрожавший лепесток огня в лампе.
— Так она, горькая, ревела, — продолжала сокрушаться сестра. — Я ее собираю, а она слезами обливается. Не хотела и Муську оставлять в хуторе. Силком отняла. Причитала, причитала… Хух, душа с телом расстается, как вспомню. Дюже по тебе убивалась: не увижу, мол, боле залетушку… Все просила старого Мансура на Целину править. А куда ж? Да с телегой… Я вот верхи, по буеракам… Вон выткнулась на чугунку, в Шаблиевку. Так вдоль шпал и добиралась до вас. Казаки скрозь по степу… Не дай господь.
Скрипнул под Мишкой табурет. Покосился на командира, тихо спросил:
— А зараз где ж… Махора сама?
Размотала Пелагея с шеи платок. Взглянув мельком на вошедшего человека в белой лохматой шапке и полушубке, ответила:
— Кажет старый Мансур, навроде их на Манычу в хуторе Хирном кадеты застали. Махора в кату хе у кого-то сховалась, а он той же ночью утик охлюпка… Бедарку даже кинул свою. А вчерась, как убечь мне, Володька шепнул… Навроде Захарка посылал своих калмыков в Платовку, до сватов. Батя Макей их туда направили. Мы с ним уговорились загодя: ежели, мол, станут добиваться про Махору, то он укажет им на Платовку… А Мансура я упредила, не вез бы ее туда.
Борис поднял глаза: Гришка Маслак. Мнет какую-то бумажку.
— Чего там?
— Опять тебе…
— Суешь! Не знаешь, куда девать?
— Та в ей… про жинку твою. Вправду сестра каже… В Хирном, моем хуторе, ее ухватили. Коль не отзовешься и зараз, пытать бабу начнут…
Резким движением Борис потянулся через стол, вырвал записку.
— Эту куда подметнули, а?!
Гришка хлопал по карманам полушубка, нагловато усмехался.
— В кожухе нашел… С утра вроде не было. А днем скидал его в балке на рубке. Ткнул кто-то… Там ворох одежи. Теплынь, одевше рубать не сподручно…
Несмело взял Мишка из рук командира бумажный комочек.
— Какая-сь гадюка затесалась в отряд. Имеет доступ и до конюшни нашей, и на рубку…
Борис, хмурясь, глянул на Маслака.
— Ты-то чего скажешь?
— Тебе кадеты чины сулять, Думенко… Ты и маракуй.
— Наизнанку иной раз бывают мозги у тебе… Ей-богу, Гришка, — с обидой произнес Борис.
Понурившись, долго сворачивал Маслак цигарку из командирского кисета; понимал, ударил лежачего.
— Спробуй вызволить.
— Как?
— Командуй сигналисту. До свету пронижем всю округу до самой Багаевской.
Борис, сняв ремень, отпустил крючки на шинели. Едва приметная усмешка оживила побледневшее лицо.
— Хитришь, Маслак. Думки твои совсем другие.
— Ну, хитрю! Всему отряду срываться — никчемное дело. Та и ловушка может быть. До трех полков в тех хуторах… А егорлычане? Мечетинцы? Сорвись… До свету будут не только в Целине, но и на Манычу, у Казенного моста.
— Что предлагаешь?
— Какие там предложения… Коль поперек не скажешь, спытаю я за ночь побывать у Хирном. А доверишь — заместо тебя явлюсь на свиданку с сотником Филатом по той писульке. Поповский курень добре знаю, а краше — сад его…
Разошлись у Бориса складки на переносице.
В последние дни мая белоказачьи дружины станиц Егорлыкской, Меркуловской, Мечетинской, Кагальниц-кой и Багаевской всей тяжестью навалились на каза-чинский отряд. Первыми попали под удар конные заслоны по степным хуторам и зимникам. Отстреливаясь, они отходили от станции Целина на речку Малый Егор-лык…
Пушечный гул сорвал Бориса с топчана на рассвете. Пока обувался, Ефремка Попов докладывал:
— Из Егорлыка движется крупная масса конницы. Сот семь, восемь… Весь гарнизон. Орудия садют западнее, дугой обложили…
— Гришке Колпаку доставил предписание? — перебил Борис, затягивая ремень.
— В полночь от него. Митинговал. Высказывались… не отступать за Маныч…
С крылечка Борис вскочил в седло храпящей Панорамы. Версты три — в имении Супруна стояла пехота — покрыл одним махом. В панский двор ворвался бурей. Гришка — возле, конюшни, < распояской, без папахи, шашка и кобура, скрученные ремнями, в руках. Свесившись, обдал варом бешеных глаз:
— Митинговать?! Развалю до пупка… Слышишь?! Григорий, меняясь в лице, расстегнул кобуру.
— Я велю запереть ворота… Арестую тебя.
Побелевшие в суставах пальцы Бориса замедленно отпускали витую колодочку шашки.
