Отслужив скромную панихиду по «незабвенному бо-лярину Лавру Корнилову», Деникин оставил пустую затею взять штурмом столицу Кубани. Круто повернул армию на север.
На совещании в станице Манычской Краснов настойчиво подбивал Деникина к совместному походу на Царицын. Атаман сулил подчинить ему все свои войска Сальского и Нижне-Чирского округов. Не желая обострять и без того натянутые отношения с донцами, Деникин согласие дал, но поставил условие: пока не обеспечит себе прочный тыл на Ставрополыцине, в наступление на Царицын не пойдет.
Только в половине июня авангардные части генерала Маркова заняли село Воронцово-Николаевское с железнодорожной станцией Торговая. Клином уперлись марковцы в речку Маныч. Левым крылом они сомкнулись с красновскими казачьими отрядами низовых левобережных станиц. По слухам, лихие донцы всю зиму и весну топчутся у Маныча. Верховодит в имениях западного коневодства некий вахмистр с двумя-тремя сотниками конников да кучкой пластунов. Куда же девалась шумная слава потомков графа Платова?
Армейская разведка пояснила: Манычский рубеж — не блеф. Укреплен правый берег реки. Несколько тысяч бойцов сбились на небольшом участке. Три бронепоезда курсируют день и ночь по царицынской ветке между речками Маныч и Сал. На этой стороне реки клок степи против Казенного моста удерживает конница большевиков. Водит ее вахмистр Думенко, голова отчаянная. Стоит поймать в бинокль его низкую, заломленную на ухо папаху и лысую морду кобылицы — охота у казаков пропадает тревожить в ножнах шашку и идти на сближение.
Всего в двуречье красных войск до десятка тысяч. Отряды, до недавнего времени действовавшие порознь, объединены общим штабом обороны, расположенным в станице Великокняжеской. Полевой штаб, выдвинутый к самой линии обороны, возглавляет георгиевский кавалер, Прапорщик Шевкопляс. Узелок, словом, калмыцкий — спробуй развяжи…
Уперлись деникинцы в Маныч. Командующий усиленно доукомплектовывал поредевшую, утомленную в беспрерывных боях армию. Однако не спешил подчинять себе близстоящие к железной дороге станичные отряды Сальского округа, предлагаемые Красновым. Подчини, а потом наступай вместе с ними на Царицын. Для наступления армия не готова. Самое многое, что пообещал войсковому атаману, — бросить конницу на Манычский рубеж…
В память своего любимца, генерала Маркова, умершего от ран в станице Мечетинской, Деникин переименовал село Воронцово-Николаевское в город Марков. Пока шли траурные торжества, конница генерала Эр-дели ликвидировала остатки красных отрядов ставропольских сел, прилегавших к черным калмыцким степям в верховье Маныча. Малочисленные, безоружные ставропольцы ушли в глубь губернии. На бродах через Маныч у сел Кривое и Баранниково конница Эр-дели бросилась на правый берег, угрожая Великокняжеской.
Вчерашней ночью Великокняжескую вызвал к аппарату Царицын. Говорили Минин и Сталин. Убеждали, доказывали — на Волге в настоящий момент решается судьба Советской Республики, именно там сговорились сойтись донские, астраханские и уральские белоказаки. С Северного Кавказа прет Деникин… Просим оттянуть войска к Царицыну.
Председатель окрисполкома Новиков мялся, не давал определенного ответа. Минин пригрозил прекратить доставку Сальской группе войск оружия и боеприпасов. Пятачок за Манычем у Казенного моста, обиталище конников Думенко, свято хранили, как щепотку отчей земли на гайтане — плацдарм для рывка в ставропольские края. Новиков обеими руками держался за эту идею, но угроза Минина освежила и его голову…
Шевкопляс, поддерживаемый Думенко и Никифоровым, держал сторону Царицына. Высказал он ее и сейчас. Не прямо — косвенно: сдать левый берег реки у моста кадетам означало забыть о дороге на Северный Кавказ. Можно бы двинуть в обход через калмыцкие черные степи, но куда денешься без железной дороги… Десятки эшелонов, забитых военными грузами, продовольствием, беженцами, ждут приказа: с какого края подцеплять паровозы, на Царицын, на Тихорецкую?
— Двигай Колпакова на Кривое… Немедленно, — согласился Каменщиков.
Все штабные поняли истинный смысл его слов: отходить на Царицын.
Тут же, на коленях, положив под блокнот офицерскую полевую сумку, Шевкопляс набросал приказ Зорьке Абрамову, начальнику полевого штаба.
— Аллюр три креста[4].
Ординарец, черноусый глазастый парень, пряча в драгунскую бескозырку сложенный листок, понимающе склонил стриженую голову.
Нежданно, без стука, вошел Дорошев. Кивнув, устало опустился на порожний табурет. Указывая взглядом на лампу, силком растянул обветренные губы:
— Дмитрий Павлыч, керосин не жалеешь…
Изнанкой фуражки утер Дорошев лицо. Глаза незряче обращены на захлюстанные сапоги.
Каменщиков указал на дверь: просил всех удалиться. Взглянул в лицо военного комиссара Донреспублики, терпкая спазма сдавила горло:
— Гляжу, и у тебя, Ипполит Антонович, вести не слаще, нашего…
Дорошев, смачивая языком воспалённые губы, потянулся к графину. Глотком осушил стакан. После воды у него вдруг свежо заблестели серые с синевой глаза. Опустив скорбно голову, сознался:
