— Признал, ваше благородие… Сергея Николаевича сын, Павел Сергеевич.
Шевеля бровями, Королев всматривался в него с любопытством — видать, рад был встрече, напомнившей ему то далекое беззаботное времечко — юность.
— Вахмистр! Ну, бра-атец… Гвардеец. Тебя-то нужда какая сюда занесла, а?
— Казачинский я.
— Да, да, да…
Королев оттер есаула плечом, ввел Бориса в горницу, от порога громко сказал:
— Господа, борейтор моего завода!
На столе две распитые бутылки, остатки ужина. Осиливая робость перед высокой компанией, Борис вынул из кармана шинели пару своих бутылок, приставил их к порожним.
— Не побрезгуйте… Чистые, из пшеницы. Шел к дружку, Ефрему Попову, думал, с вами он прибыл… А раз нету… Не выливать же добро?
Возбужденный тон ротмистра Королева меньше подействовал на господ офицеров, нежели бутылки с подозрительными тряпочными затычками. Уселись погуще к столу. Один, уже в исподнем, выпрыгнул из хозяйских пуховиков. Через головы тянулся со своим стаканом:
— Глоточек, для пробы.
Выпил. Дергая усом, одобрил:
— Мать честная!.. Взаправду, господа. Жаль, кизячным дымом…
Крутолобый есаул — единственный изо всей братии одетый по форме — возразил:
— Напротив, господин полковник, дымок кизячный придает особый, я бы выразился, казачий дух…
Под одобрительные возгласы Королев, поднимая стакан к висячей лампе, провозгласил:
— Господа, за град-столицу… Новочеркасск!
Есаул поставил стакан на стол; мерцая калмыкова-тыми глазами, с придыханием сказал:
— Издеваетесь, ротмистр… С такими тостами вам бы надлежало сию минуту быть где-нибудь под… Белой Глиной, по пути на Кубань… У Корнилова.
— Попрошу, господа… — недовольно нахмурился полковник.
Выпили молча; с каким-то остервенением заскребли вилками в тарелках.
Борис стоял посреди горницы в распахнутой шинели, стараясь понять этих людей, выброшенных из кровного гнезда.
Но брало свое, застарелое: «Стаканом самогонки не зальешь… Сколько там осталось у хлопцев?»
Вспомнил о нем, как ни странно, есаул.
— Господа, а вахмистру-то не налили?
— Эхма, Думенко, чего же ты, братец? — укорял Королев, перетрясая порожние бутылки. — Все пусто… Черт возьми!
— Не извольте беспокоиться… Желание имеется, я с большой охотой… У батька вон мельница своя крутится. На такое дело пшеничка водится.
Близко к сердцу принял есаул; потирая руки, подмигивал узким глазом:
— Давай, вахмистр! Один черт, не сегодня-завтра большевики под нож пустят твою мельницу, как мои земли по Аксайчику… И все подворье.
Полковник сдернул со спинки железной кровати брюки. Прыгая на одной ноге, всовывал другую в узкую штанину, качал головой.
— Вам бы, есаул, не следовало больше… В наряде.
— Иван Степанович, — взмолился тот, — в степи разъезды наши до самого Дона, а за хутором секреты… Кого опасаться? Большевики сейчас по погребам шастают в Новочеркасске. Да и старик там, хозяин, возле лошадей…
Борис вышел вслед за есаулом из горницы. Застегиваясь у порога, поглядел, как он из вороха шинелей и шуб доставал крытую шинельным сукном бекешу. «Трезвый… свое выбирает…» На крыльце, нахлобучив глубже папаху, прокричал ему в лицо:
— Вернись сей момент! Подворье мое вот!..
Вбежал в хату. Помощники вмиг очистили карманы. Успокаивающе положил руку на плечо жены.
— У нас есть что-нибудь, а?
Махора кинулась за печку. Вынесла ведерную бутыль, заткнутую соломенным квачом. Плескалась добрая треть желтой мути.
— Батя еще приносили на рождество.
— Остатки сладки, — оскалил редкие зубы Стешенко.
— Сливайте!
— Воды бухнуть, чтобы под квач самый.
— Зачем? — Борис поискал глазами по стенам. — Для таких гостей и спирта всамделишного не жалко…
Вынул из кухонного поставчика трофейную флягу в серой суконной обертке. Потянул из горлышка ноздрей. Закатывая от удовольствия глаза, чихнул.
— Из самого Тифлиса… На всякий случай держал. Вот он, случай, подвернулся.
Вылил. Забивая соломенный квач, вполголоса напутствовал:
— Смелее. Часовых возле подвод нету. В конюшне зараз сам Никодим. Где-то на сеновале, наверно, хова-ется Ефрем. Имейте в виду такое… Старик помешает, припугните: мол, на сына укажем… Офицеры ему шлёпку без разговора дадут. Побоится, прикусит язык. Ну? С богом…
Взял бутыль бережно, как ребенка, от двери добавил:
— Куреня не опасайтесь, больше доглядывайте за улицей. Разъезд может пробежать…
Есаул терпеливо поджидал в сенцах. Видать, он и не выходил во двор, не делал обхода.
— Подержите, господин есаул… Калитку на засов, и, амба, до утра.
Выплюнул есаул окурок. Ветер подхватил его с крыльца, ожег красным следом белую темноту и унес к воротам.
В горнице — море разливанное. Обслуживал каждый себя. Нагибали широкое горло бутылки к стаканам, пили залпом, не закусывая. На столе среди тарелок с объедками от давнишнего ужина красовался мокрый соломенный квач.
Борис подсел к есаулу. Тот подмигнул, икая, шарил по столу, у кого бы позаимствовать опорожненный стакан.
— Выйдем из положения, вахмистр. Добудем посудину, один черт…
