Ночью к «Вэкэрешть» были подтянуты регулярные войска и три роты горных стрелков. В тюрьме вели дежурство ударные отряды, приведенные в боевую готовность. На помощь директору для руководства операцией были выделены королевский комиссар и многоопытный военный прокурор. Была усилена охрана камер, вооружен весь обслуживающий персонал. Дополнительные пулеметные гнезда проверялись лично господином директором. И нужно было видеть разочарование господина генерального директора, когда после стольких ожиданий и приготовлений пришлось дать отбой — демонстрация была задушена в центре города, пробиться к тюрьме социалистам не удалось.
Аргези запомнил и торжество в тюрьме по случаю победы венгерской революции,
«Тишину ночную режет мерзкий скрежет, лязг цепей. Из дверей, словно ржавчиной покрытый, зверь избитый выползает еле-еле… Вышли все ли? Цепи крепко заклепали на руках и на ногах, чтоб спокойно, сладко спали богачи в особняках, чтоб от пыток, гнева, боли дохли воры поневоле…»
Размышления о жизни и смерти, о предназначении человека на земле, о власти одного человека над другим — все занимает писателя. Мысль о том, что из этой тюрьмы, как и из общей тюрьмы безжалостной капиталистической эксплуатации, дорога ведет только к смерти, он проводит в большинстве прозаических и поэтических произведений этого периода.
«Последний исход покойников из новых и мрачных ворот. Их десять — и парами, в ряд, прижавшись друг к другу, лежат. Гробов теснота… Без плача родных, без молитв, без креста несут их в морозном тумане, луны потревожив сиянье… Счастливый вам путь, отдыхайте, усопшие! Добрей вам могила покажется общая, чем вас осудившее царство господ, чем старый священник, что к вам не придет. Старайтесь быстрей обойти преграды на темном пути, ведь завтра, а может быть, даже сейчас, лишь звезды взойдут восковые, светясь, предстанете в царстве ином — пред новым судом…»
Суд на этом свете, суд на свете ином…
А что ожидает человека еще? Во имя чего он живет?
Об этом должна была быть книга стихов Аргези, которую он намеревался выпустить к своему сорокалетию. Но этот день 21 мая 1920 года, день святых Константина и Елены, застал его в тюрьме «Вэкэрешть». Он надеялся, что в этот день разрешат ему свидание с сыном Элиазаром и с Параскивой. Их же пустили только до ворот, с передачей. По случаю этого дня Параскива испекла пирог. Тюремщики разрезали его на мелкие куски в поисках «недозволенных вложений» и, не обнаружив ничего, кроме капусты, передали его в камеру вместе с ведром борща и сорока свечами.
Пирог съеден, сорок свечей догорели.
Сорок лет… А где же обещанная книга, Тудор Аргези?
Освобождение Тудора Аргези из тюрьмы пришло неожиданно. После окончания первой мировой войны академик Николае Йорга становится председателем палаты депутатов и занимает главное кресло за столом круглого зала дворца на холме Митрополии. В один прекрасный день Аргези слышит громкий голос надзирателя:
— Ион Теодореску!
Аргези медленно встал с нар и подошел к зарешеченному квадратику двери.
— Меня так зовут…
— На выход к господину министру!
«На выход к господину министру» были вызваны все проходившие по «делу журналистов».
Старший надзиратель принял за господина министра Николае Йоргу. Он стоял в конце длинного коридора и, когда подходил к нему заключенный, протягивал руку, и спрашивал:
— Вы за что сидите?
— За то, что писал, — ответил Аргези. И добавил: — И честно признался в этом — на суде сказал правду.
— А другие?
— Те сидят тоже за то, что сказали правду. Те, что солгали, сейчас на свободе…
— Вы Аргези? — спросил Йорга, не веря, что этот наголо остриженный, небольшого роста крепыш в полосатой тюремной одежде и есть тот самый Тудор Аргези, иеродиакон Иосиф, посмевший не раз подымать руку на священный синод, на его величество короля и на него, академика Йоргу.
— Мне вас жаль…
Гала Галактион, Николае Кочя, многочисленные друзья и поклонники Аргези писали королю, председателю совета министров и председателю парламента академику Йорге многочисленные письма с требованием освободить Аргези. Йорга, как один из наиболее известных представителей буржуазной интеллигенции, не мог оставаться равнодушным, и он посетил тюрьму «Вэкэрешть». Об этом широко сообщала вся пресса и выражала надежду, что Николае Йорга скажет свое слово.
Вскоре Аргези был на свободе.
Встает вопрос: почему Йорга пошел на этот шаг?
Во-первых. «Пусть будут на воле мои противники, — заявил Йорга, — они мне не страшны». Во-вторых, как можно говорить о широчайшей демократии в проповедуемой им «Великой Румынии», если в тюрьме сидит невинно осужденный, выдающийся писатель страны, и, в-третьих, Николае Йорга надеялся сделать из Аргези своего сторонника.
