– Сам не съешь всё, тебе ещё дам, побалуй лошадок-то, до какой дотянешься. Пусть погладят тебя губой, Стёпка!.. – Минька, наскоро отерев рукой морковку, с хрустом откусил, жмурясь, начал грызть.
…тот вороной, что привлёк внимание Миньки, был не ногайский, а кызылбашский.
Конь будто знал, что им любуются. Чуткие его уши в стоящем гаме, верблюжьем рёве, ослиных воплях различали всё, что касалось его: окрик хозяина, близкие удары хлыстов, раздававшийся поблизости собачий лай.
Спешившись, Минька подошёл к нему на чуть пригибающихся от восхищенья ногах. В холке конь был с него ростом.
С наигранным неудовольствием вороной пошёл по загону кругом, без упрёка неся сухую, точёную голову с удивительно прямой линией лба и переносья.
Минька следовал, как привязанный, вослед.
Угостил коня морковкой. Тот пошёл за ним, благодушно фыркая, изящно переставляя стройные, с длинными бабками, тонкие ноги. Минька зарделся.
– Стёпка, ты разглядел? – крикнул, оглядываясь на повозку. – Вот коник! В нём же руда бриллиантова течёт! У него, видно, Горыныч Змей в отцах!
…на подошедшего продавца, опознавшего русскую речь, и воскликнувшего – «Добырый! Кароший!», – Минька глянул хмуро, разговора не поддержал.
…сделали полный круг по торгу.
Минька вспотел, накричался.
Наскоро влюбился ещё в одного, валашского жеребца, и тут же к нему охладел за злой голос.
У ворот, перекрикивая оголодавших ослов, нагнулся с коня к Степану:
– Берём? Того? Змея сына Горыныча?.. Кня-а-ажеский!
Степан молча пожевал губами: не его торг.
…Минька кликнул сидевшего при воротах татарина – видно, ему знакомого. Тот споро подбежал. Склонившись, Минька долго пояснял: какого, за сколько.
–
Дожидались в каменном караван-сарае, где Минька заказал овечьего сыра с бараниной.
Нетерпеливый, жуя на ходу, вышел на улицу, будто и не волнуясь, что Степан сумеет уковылять или с кем перекинуться запретным словом.
…едва оставшись один, Степан поднял голову, чтоб оглядеться, что здесь за люд; сразу поймал на себе острый пригляд татарчонка, стоявшего неподалёку. Неотрывно, как суслик, он глядел на Степана.
…когда час спустя Степан, придерживаемый возницей, усаживался в повозку, там лежали: чёрной кожи седло, изукрашенная сбруя, боевые стремена, потник, попона.
Минька, стоя у повозки, всё перебрал, перетрогал, помял, понюхал.
Остался предоволен.
…в тюремном дворе, привязывая восхитительного кызылбашского вороного к столбу, Минька говорил Степану:
– Ты пока посидишь, а он тебя дождётся тут. Голос запомнил его? В окошко слушай, как зовёт. Как пожелаешь выйти, он и тут… Имя сам дашь, али мне?
Степан сидел на краю повозки, дожидаясь молдаванина, и покачивал больною ногой.
– Всё гадаю… – ответил. – Тебя самого-то как звать, Минь?
Минька прищурился, решая. Собрав брови и посуровев голосом, сказал твёрдо:
– Мехмет. Мехмет моё имя.
– Султанское, – уважливо кивнул Степан. – Здоров будь, Мехмет… А меня как звать станут – подобрал?
Минька не слишком доверчиво оскалил одну сторону рта, вглядываясь в Степана. Решившись, вкрадчиво предложил:
– Сулейман?
– Мыслишь, так? – Степан задумался.
Минька молчал, выглядывая в Степановых глазах насмешку, однако веря ещё в удачу.
Задрав в темнеющее небо голову, где летала чайка-хохотунья, Степан погрезил:
– …встретились два казаченьки, Мехмет один, другой Сулейман… Песню б такую сложить, да?..
Минька проморгался.
– Никак, потешаешься? – спросил.
…молдаванин спешил к повозке, волоча носилки.
Кызылбашский конь прядал ушами, слыша перестук рукояти носилок по дворовому камню.
И открылось ещё одно.
Сколько бы ни было смерти, жизни всегда остаётся на семечку больше.
Даже когда выгорело всё – проглянет зелёный стебель посреди липкого пепла.
В очередном мае, получив государево жалованье, длинным, гружёным караваном потянулось казачество на оставленные черкасские островки.
Везли те струги три сотни казаков с Монастырского Яра и самого Черкасска, выживших тогда, в ночь адову. И с ними шли с верхних станиц казаков три сотни, решивших уйти на низ. И ещё три сотни было решивших оказачиться пришлых с украин руських и литовских.
И сотня нанятых работников с Воронежа, и с иных городков.
На месте поджидали их дозорные, да караульные, да работные люди, сплавлявшие по Северскому Донцу и Дону лес до Черкасска.
Городок явился глазам, как оставленный на год пир, растасканный птицей и зверем.
То, что не пожрал пожар и не разметали татаре, – унесло водополе.
…собрали первый круг.
Вынесли знамёна.
Вышли Наум и Осип, есаулы и старшина.
В праздничном облачении, с тяжёлым нагрудным серебряным крестом, торжествующий поп Куприян отслужил молебен, испросив у Господа сберечь от нового поруганья столицу казачью. Вразмах обдал кропилом казаков. Богомол Ивашка Черноярец катил за ним на возке бадью с освящённой водою.
