Середина девяностых. Пустынная улица ночной столицы. Последние часы уходящего года. Вот-вот пробьют куранты. Рядовой москвич-трудяга спешит домой по обезлюдевшей Москве. И тут… на пустынной мостовой неожиданно сталкивается с настоящим Дедом Морозом! И оказывает ему «медвежью» услугу. За что получает от того необычный подарок. С этого-то момента и начинается череда странных, невероятных и одновременно весёлых злоключений главного героя повести. Сумеет ли он выбраться из хитросплетения событий, в которые оказывается втянут по воле «Санта-Клауса из Занзибара»? Ведь не все события безобидны, как кажется на первый взгляд…
В тот вечер я был зол, как тысяча голодных Шерханов. Я готов был рвать и метать. А всё потому, что жизнь снова подкинула мне подлянку. И вечно вот так: шагу не ступишь, чтобы в дерьмо не вляпаться. Такая уж, видать, у меня фортуна: как ни крути, ни верти, а всё худо выходит. Это уж точно.
Да-а, подвезло мне нынче с Новым годом, уж так подвезло, что хоть башкой о кирпичную стенку бейся. Хорош праздничек, нечего сказать! Всю ночь в одиночку прокантоваться да в телек пялиться, смотреть, как богема наша московская шампанское хлещет да в конфетти купается — удовольствие, скажу я вам, ниже среднего. Да что я, в конце концов, бобыль-холостяк какой или монах на епитимье, чтобы такую ночь в единственном числе коротать?!
И не монах я, и не бобыль, а всё ж таки один я остался, это уж точно, один как перст. Светке, жене моей, подфартило ночное дежурство в её дурацкой больнице (ещё бы! ей всегда «везёт» с этими ночными дежурствами, леший их забодай), а я, как последний идиот, топаю со смены домой через полгорода, хотя на часах уже десять вечера, старый год вот-вот издохнет, словно бродячий пёс под забором, и пилить мне ещё до дому о-го-го сколько… И-эх! Житуха наша никудышная! Напьюсь сегодня до поросячьего визга, это уж как пить дать… Два часа! Каких-то вшивых два часа осталось до боя курантов, чёрт бы их побрал совсем, а я тут грязный снег мешу своими драными сапожищами, зубами выклацываю морзянку на языке суахили и медленно околеваю от холода и обиды.
Город будто вымер. Словно холера всех скосила. Автобусы давно уже на приколе, такси тоже, похоже, волной смыло, все до единого, а к частнику я ни в жизнь не сяду. Одного моего кореша, в самый что ни на есть день получки, один такой частник-рецидивист так хватанул монтировкой по чайнику, что кореш тот до сих пор вспомнить не может, в каком году Кант родился и чему равно число «пи» с точностью до двадцать третьего знака. Газеты же теперь снизу вверх и слева направо читает, всё равно что Саддам Хусейн какой-нибудь. (Раньше, бедолага, он газеты вообще не читал, а всё больше колбасу в них заворачивал). Вот и пить, говорят, завязал, а это уж, прямо скажем, совсем аномальное явление. Видать, забыл, горемычный, что нет у нас, у работяг, иного счастья, как опрокинуть стаканчик-другой после тяжёлой смены и, воспарив душой, возвернуться в дом родной, где ждёт тебя не дождётся вторая твоя половина, единственная и ненаглядная. Да как же не пить, когда жить иначе становится невмоготу? Я и сам-то выпить не дурак, хотя в запой никогда не уходил, Бог миловал, это уж точно. Так, раздавишь с корешами поллитровку после трудового дня — и по хатам. Светка-то моя с пониманием к этому относится, мордобоем не увлекается, мораль не читает и о вреде алкоголизма не нудит. Вникает, знать, в суть проблемы, душу простого трудяги видит насквозь, недаром к ним в больницу намедни новый рентген завезли.
Так что к частнику не сяду ни за какие коврижки, хоть режь. Лучше околею прямо здесь, на улице, вон в том, скажем, сугробе, но черепок свой от монтировки лиходея-террориста уберегу. Жаль черепок-то, чай не чужой.
Да и зря я, собственно, беспокоюсь. Все частники, поди, по норам своим да халупам давно уж разбрелись, слюной да соком желудочным истекают в предвкушении грядущих возлияний, а кто-то наверняка уже хряпнул по паре стопок, если не все три, и пялится теперь в телеящик, ожидая продолжения банкета.
Я же истекаю исключительно желчью. Злой, холодный и голодный, словно один в поле не воин. Ну ничего, вот приду домой, врежу сто пятьдесят, а потом ещё разок, вдогонку — и тогда, глядишь, оттаю, и душой, и телом. У меня ведь две ноль-пять припасено, в загашнике, заранее всё обмозговал и припрятал. Две «Столичные» рязанского разлива. Парень я не промах, это уж точно, люблю в перспективу глядеть, в корень, выражаясь иносказательно. Как только прознал, что Светке в новогоднюю ночь вкалывать предстоит, так сразу и припас. Уважаю я это дело, когда выпивки вдоволь, а мне ведь больше двух пузырей и не надо, я и от одного заметно окосею, уж мне-то свою натуру не знать! Шампанское? А ну его в баню. Меня от него пучит и рожа краснеет, словно у запойного алкаша. Я не аристократ какой и не дегенерат, чтобы шампанское в одиночку глушить. То ли дело водочка!
Где-то пробило пол-одиннадцатого. Тут уж я совсем обозлился и закостенел душой. А тут ещё какой-то патлатый придурок выволок на балкон две колонки и… надрываясь от натуги, завопил, захрипел на всю округу Санька Буйнов.
Пропади всё пропадом!
Пропади всё пропадом!..
