– Я сама поражаюсь этим своим спокойствием, но поверьте, Валентин, на него есть причины, – оправдывалась Мила. – И я знаю, что говорю; у меня есть пример. Моя бабушка всю жизнь мучалась, постоянно доставая из шкафчика извещение, где значилось, что её муж пропал без вести. Она прислушивалась к шагам за дверью, к голосам за окном…. Хотя, что я сравниваю…? – прижала она руки к губам и отвернулась.
Валентину показалось, что она плачет, и он рукой коснулся её плеча.
– Нет-нет, я не плачу, и не жалейте меня, Валентин, – проговорила она, чуть дёрнула плечом и повернулась обратно к нему. – Просто, я уже сказала, что знать правду…, пусть она и горькая, но – так спокойнее. Хотя, когда Максим шутил про расчленение, у меня мурашки по спине побежали. Как он может всё это так запросто придумывать?
– Макс ещё и не такие гадости придумывать мастак, – ответил Валентин, душой укоряя Макса, а Миле в утешение сказал: – У меня есть предчувствие, что про Петра, мы скоро что-нибудь узнаем.
– Что он умер, – равнодушно произнесла Мила, а теперь и Егоров почувствовал, как похолодела его спина.
– Не надо себя в этом убеждать, – попросил Валентин машинально, тут же понял, чего он так испугался и сказал: – Иначе у нас здесь какой-то помор получается.
– А разве нет? – нервно спросила она и пристально посмотрела на Валентина.
В её глазах он увидел мечущееся страдание и желание сказать что-то особенно важное.
– Мне легче держать в сознании ту формулировку о Петре, которую я услышал в тумане, – проговорил он, чувствуя, что с Милой что-то происходит.
– Всё, хватит! Не хочу больше о нём! – вырвалось из неё с негодованием, она непроизвольно дёрнулась плечами к подъезду и говорила, не скрывая раздражения. – Прожила одну ночь без него, проживу и эту. И следующую….
Она поправила рукой платок на голове и посмотрела на Валентина, словно просила оценить её высказывания, но, поражённый таким выплеском эмоций Егоров, был не в состоянии что-либо говорить.
– Валь, – обратилась она к нему неожиданно нежно, со страдальческой интонацией и просто по имени, – он меня очень сильно обидел. Я больше не хочу говорить с тобой о нём.
Неудержимый и неконтролируемый порыв…. По-другому – это назвать можно, но будет сложнее и намного путанее. Это то, что произошло с Егоровым. Внезапный и долгожданный импульсв, лишённый слов, наполненный чувствами и желанием, жаждой немедленно пожалеть, как маленького озябшего котёнка, взять в тёплые руки и согреть его за пазухой. Валентин обхватил Милу руками и прижал к себе. Она чувствовала, как его сердце отдаётся мощными частыми ударами в её груди, а он наслаждался её горячим дыханием, которое обвивало его шею, стекало по спине и проникало внутрь. В такую минуту секундная стрелка часов останавливается и, вопреки физическим законам, удерживает на мгновения вращение огромной планеты.
Допустим мне, приятно фантазировать, что такие порывы не проходят даром, что их энергия поднимаются высоко-высоко для создания новых миров, и в то же время остаётся здесь, на земле, как главная основа продолжения этой жизни.
Они простояли так минуту, …а может пять или десять. Потом они вошли в дом. Как ни в чём небывало, прошли на кухню и устроились за столом друг напротив друга. У них уже не получалось застенчиво изображать равнодушие, и скрывать нежную искренность в глазах, когда их взгляды встречались. Светлана Александровна и баба Паня отметили это преображение и переглядывались между собой, загадочно и хитро улыбаясь. Свахи были довольны, они сделали своё дело на «отлично». А вот Максим, в силу своей молодости, не заметил роковой перемены в своём скромном друге, считая, что в конце тяжелого дня, Владимировича просто посетило хорошее настроение.
Может быть, уточнение покажется кому-то излишним, но простите за нескромность, если отмечу, что Валентин и Мила ночевали этой ночью в разных местах. Светлана Александровна уговорила её остаться у себя в комнате, а Максиму застелила матрас на кухне. Валентин с бабой Паней пошли к своему подъезду и…, как и в прошлый вечер, немного задержались у двери.
– Ух, ну и денёк сегодня выдался: то похороны, то ругань, то свадьба, – устало всплеснула руками баба Паня.
– Какая ещё свадьба?! – неподдельно изумился Валентин и пытливо разглядывал пожилую соседку.
– Вот така-ая, – по-старчески кривляясь, сказала она, – что ж я не видела, что ли, как вы с Людкой переглядывались.
Губы Валентина вздрогнули и скривились вбок. Он поправил воротник старушечьего пальто и, стараясь дружелюбно, но настоятельно попросил:
– Баб Пань, если вы желаете мне и ей добра, то не называйте её больше Людкой. Пусть она с сегодняшнего дня будет для вас Милой.
– А какая разница? – сморщила она в раздумье и без того свой морщинистый лоб ещё больше.
– Для меня очень большая, – аккуратно и расплывчато пояснил Егоров.
– Ну-у, раз для тебя больша-а-ая, – тогда договорились, – деловито пообещала баба Паня, и они вошли в подъезд.
