– Нет, позже и совсем иначе. Однажды девочка сидела у меня на коленях, я рассказывал ей сказку, целовал, говорил глупости всякие. Ее мать подошла приласкать дочь. И тут девочка кладет одну ручонку мне на плечо, другую – матери и говорит: «Пап, мам, принесите мне маленького братика, я буду с ним играть. А то все мои подружки играют со своим младшими братьями, а мне не с кем». Мы окаменели. Посмотрели друг другу в глаза и прочитали все, что было у нас на душе. Стало стыдно, и мы, чтобы это скрыть, принялись целовать нашу девочку. С парой поцелуев мы промахнулись… В ту же самую ночь мы зачали младшего братца для дочки похитителя моего счастья, в слезах и приступе ревности.
– Что за странная история!
– Наша любовь, если вам угодно называть ее так, была бессловесна и лишена всякой нежности. Вся она была – пламя и ярость. Моя жена – то есть мать моих детей, а не тот сфинкс – довольно интересная женщина. Может быть, она даже красива, но пламенного желания она во мне не пробуждала никогда, пусть мы и жили под одной крышей. Даже после того, как случилось то, о чем я рассказал, мне казалось, что я не особо-то и влюблен в нее. Но потом жизнь убедила меня в обратном. Четвертые ее роды были очень тяжелыми, я думал, она умрет. Она потеряла много крови, вся побелела, глаз открыть не может… Я думал, я ее потерял. Я чуть не сошел с ума. Побелел не хуже, чем она, похолодел. Забился в какой-то чулан, где меня никто не мог видеть, упал на колени и стал молить Бога забрать меня прежде, чем она умрет. Я рыдал, рвал на себе волосы и одежду, грудь в кровь расцарапал. Тогда я и понял, насколько прикипел сердцем к матери моих детей. Когда она немного пришла в себя, и жизни ее уже ничего не угрожало, она улыбнулась из постели, радуясь, что силы возвращаются. Тогда я наклонился и сказал ей на ухо то, чего никогда прежде не говорил и уже не скажу – так. А она улыбалась, улыбалась, запрокинув голову. А потом поцеловала меня в губы, обвила руками за шею и заплакала навзрыд. Она сказала: «Спасибо, Антонио, спасибо за меня, за наших деток, за всех наших детей, всех-всех… и за Риту тоже». Рита – это наша старшая, дочка вора… нет, наша дочка, моя. У вора своя есть – от женщины, которую я некогда звал своей женой. Теперь вы поняли все?
– Да, все. И еще многое сверх того, дон Антонио.
– Сверх того?
– Конечно! У вас просто две жены, дон Антонио.
– Вовсе нет. Жена у меня только одна – мать моих детей. Другая мне не жена. Может, она жена отцу своей дочери, не знаю.
– Но ваша грусть…
– Закон – это всегда грустно, дон Аугусто. И еще грустней любовь, выросшая на могиле другой любви, как цветок из перегноя. Нас соединило чужое преступление, однако наша любовь не преступна. Они разорвали нить, которую разрывать нельзя. Разве не должны были мы связать эту нить воедино?
– Вы о них так больше и не слышали?
– Мы и не расспрашивали. Наша Рита выросла, настанет день, она выйдет замуж… Под моей фамилией, разумеется, и закон тут не при делах. Она моя дочь, а не того вора. Вырастил ее я.
– Ну как? – спросил Аугусто у Виктора. – Как прошла первая встреча с «наглецом»?
– Скажи мне кто заранее – не поверил бы. Накануне родов мы были сами не свои. Пока он рвался на свет, Елена осыпала меня оскорблениями. «Это ты виноват, ты! – твердила она как заведенная. – Уходи, немедленно убирайся! Как тебе не стыдно тут торчать? Если я умру, виноват будешь ты!» И все заново: «Больше никогда, ни за какие коврижки!» Но когда он родился, все изменилось. Словно мы очнулись от сна, словно мы опять молодожены. Я буквально ослеп от него; когда мне говорят, что у Елены испортилась фигура от беременности, что она страшно похудела и постарела лет на десять, я ее все равно вижу молодой, цветущей пышкой.
– Это мне напомнило легенду о пиротехнике, Виктор. В Португалии слышал.
– Расскажи?
– Португальские фейерверки – истинное искусство, знаешь? Кто не видел фейерверка в Португалии, даже не подозревает, какую красоту можно создать из огня. Какую красоту, Господи!
– Так легенду-то расскажи.
