Всё плывёт, камера начинает ходить кругами, становится душно, я начинаю проваливаться в глубокий колодец, вокруг меня искривляются рожи охраны и святых отцов. Я слышу чей то искаженный голос:
- Осторожнее надо было бы, такое известие...
- Да уж, повезло дурачку...
И темнота.
Следующий момент я начинаю захлёбываться и шумно фыркать. Внезапно я отчётливо слышу голоса:
- Ну вот, а то чуть нас удовольствия не лишили...
Мне пофиг, я счастлив до потери пульса, пусть изувеченный и почти урод, но живой! А это главное. Меня поднимают и держат под руки, пока этот приятный во всех отношения юркий человек, откашлявшись и серьёзно нахмурив брови начинает читать:
- В связи с днём совершеннолетия кронпринцессы Генриетты, Его Величество объявляет о помиловании и замене смертной казни, бессрочной каторгой для всех лиц совершивших коронные преступления...
Он долго и муторно говорит, плюётся слюной, смотрит вытаращенными глазами - короче развлекается. Я едва улавливаю смысл из вычурных слов королевских приказов. Я едва улавливаю мысль о замене казни на каторгу, но не знаю верить ли этому или нет.
- Вам надо радоваться, - буднично добавил он, сворачивая свиток, - чтобы из всех осужденных по тем же статьям, помиловать только Вас, Его Величество приказал казнить остальных в течении суток.
Я застыл. Значит это правда? Меня не казнят?! Я стараюсь держать себя в руках, но поганое свойство моей натуры - неприятные известия мне гораздо легче переносить, чем приятные.
Не дав мне в полной мере насладиться счастьем вновь обретённой свободы, этот шкет сворачивая свои бумажки произносит будничным голосом:
- Есть однако одна неувязочка - я по Вашим словам "отмазываю" от гражданских обвинений.
Я ещё улыбаюсь, но я чувствую что-то нехорошее.
- То есть все гражданские обвинения с Вас сняты. Вам не отрубят голову за..., не повесят за..., не четвертуют за ..., не распнут на кресте за ... За все эти преступления Его Величество в мудрости своей простил Вас...
До меня начинает постепенно доходить. Посмотрев на моё снова побледневшее лицо, он, почти с сочувствием, тихо продолжил:
- ... но по преступлениям против веры мой сюзерен ничего не может сделать.
- Что меня ждёт?
Неужели этот каркающий голос мой?
- Сын мой, - встревает один из священнослужителей, до этого смирно стоявший около стеночки и терпеливо ждавший окончания этого фарса,- Святая церковь спасёт твою грешную душу. Сквозь очищающее пламя она попадёт на небо, ибо раскаяние твоё было искренне...
Я пытаюсь оправдаться, говорю, что это под пытками я наговорил столько всего лишнего про себя и про других, что единственное в чём виновен, это как раз преступления против королевства, что согласен ан любой срок, каторгу. Но им всё равно. Я до сих пор не понимаю в чём именно я так нагрешил, ведь жил как все.
Странно, хотя вроде бы дальше некуда, но мне становится ещё страшнее. По большому счёту меня только что благодаря Королевскому помилованию лишили таких милых и простых способов казни как отрубание головы, то есть, так как я не дворянин, повешение. У меня ступор, мне плохо. Всё тело настолько изломано и болит, что я ничего не чувствую. А страх - это всего лишь страх смерти, убеждаю я себя. Но ведь там хорошо, там нет боли, нет этих бесконечных допросов, этого ужаса. Если бы ещё казнь не в огне - было бы совсем здорово. Я удивляюсь сам себе, мне настолько всё монопенисуально, что возникает мысль об искусственности происходящего.
Меня отстегивают от стены и тащат на улицу. Оказывается до выхода совсем не далеко, каких-то пятнадцать минут и всё. Улица наваливается на меня, здоровенным липким комом, здесь очень хорошо и очень страшно. Даже до сюда доноситься как орет толпа на площади. Хотя, возможно, мне это только кажется.
Интересно то, что мой предел боли наступил уже достаточно давно и теперь я отстраненным взглядом наблюдаю за происходящим с другой стороны сцены. Мои запекшиеся губы трогает улыбка, которую замечает один из монахов, тут же схвативший прутья, обмакнувший их в святую воду и теперь активно хлещущий меня ими, чтобы не дать вернуться дьяволу в мое тело. А я всего навсего вспомнил, как при мне сжигали одного еретика, и как я вместе со всей толпой простоял на площади, до тех пор пока костер почти полностью не прогорел и лишь потом отправился по делам, несмотря на то что сильно спешил. Пожалуй и сегодня я останусь на площади до самого конца и немузыкально хихикнул. Сейчас за меня принялись уже оба монаха. Опять было больно.
Убедившись, что мне больше не смешно, они застыли около меня, наблюдая за тем, чтобы я не умудрился каким-нибудь хитрым способом покончить с собой и не испортил бы им всем праздник.
Вбежал чуть запыхавшийся святой отец окинул меня возбужденным взглядом, а потом начал раздавать энергичные указания, зря что ли его поставили руководителем казни.
