Ну, шея у тетки крепкая. На этой шее пять магазинов дамского белья и собственное производство, дом за городом, двухэтажная квартира в Саратове, личный шофер, личный массажист. Личные любовники, полагаю, тоже есть. Вот сын и околачивает груши на мамкины деньги, один он у нее.
Я говорю:
– Зачем ты тогда в Москву приехал?
– Убедиться, так ли тут все плохо.
– Убедился?
– Еще хуже, чем я думал. Такая же бездуховность, как у нас, погоня за материальными благами.
– Постой, я телевизор выключу.
– А разве работает?
– Нет? Значит, это ты сейчас сказал?
– Смеетесь, Арина Владимировна, а я серьезно.
– Э, э, малыш, какая я тебе Владимировна, мне тридцать три года всего. Возраст Христа, начало славных дел! И на «ты», окей?
– Много у нас американизмов в речи.
– Блин, ты можешь нормально говорить, без проповедей? Ой, прости, выругалась! Но блин – наше слово? Можно?
– Можно.
– Спасибо.
Даже врать не буду, у меня сразу же возникли в его отношении грубые эротические мысли. Говорю:
– Хочешь увидеть гнилую роскошь Москвы во всей красе? Будет тут тусовка – актеры, актрисы, режиссеры, продюсеры. Цвет кино и телевидения. То есть плесень. Насладишься этим отвратительным зрелищем.
Он говорит:
– Если только для изучения нравов.
– Ну, нравов там никаких нет, зато типажи интересные.
Поехали. Я почему его на эту тусовку потащила? Там очень агрессивная половая среда. Женщины обнажаются, выставляют себя, мужчины не отстают. Это заводит, по себе знаю.
Едем. И опять мне досадно. Мы сидим в моем новеньком «порше кайен», на приборной доске датчики, стрелки, цифры, все мерцает, как на космическом корабле, музыка тихая, уютная, кресла кожаные, запах очаровательный, за окном вечерняя Москва во всей красе – Новый год на носу, иллюминация везде, очень красиво, я сама сногсшибательная рядом сижу, а он уставился куда-то в свое внутреннее пространство, ничего не видит и не слышит.
– Можно узнать, о чем думаешь? – спрашиваю.
– Думаю, какая глупость – лампочки на деревья вешать.
– А. Ну-ну.
Приехали. Самые знаменитые люди нашего времени собрались, все меня знают, все мне улыбаются, обнимают, воздух у личика целуют, общее обожание, и это понятно: многие в моих руках побывали, я в топ- рейтинге косметологов, омолаживаю лица за пять сеансов на десять лет, современные методы, лазер, вакуум, ультразвук, это была рекламная пауза, продолжим. Самое удивительное, что он никого не узнал. Я даже не поверила. Хорошо, ты не смотришь телевизор, я тоже не смотрю, но есть же интернет, его открыть нельзя, чтобы чья-то рожа не выскочила. Он говорит: я на это не обращаю внимания.
Одна продюсерша, Ада, сорок лет, костлявая, как сестра смерти, глаза несытые, сразу в него вцепилась:
– Не хотите у меня сниматься?
– То есть?
– Сериал про любовь. Сразу дам большую роль. У меня там есть роковой красавец, даже играть ничего не надо, просто – крупный план.
Он так усмехнулся:
– Значит, хотите меня снять?
Ада:
– Именно.
Спохватилась:
– Вы на что намекаете?
Он ей:
– Это вы намекаете, а я просто говорю. Нет, извините, я не снимаюсь и не хочу.
И спокойно поворачивается и уходит.
Я ему говорю:
– Надо же, у тебя чувство юмора и ирония имеются!
Он:
– К сожалению.
– Почему к сожалению?
– Ирония и чувство юмора – орудия черта. Хороший человек должен быть наивным и буквальным. Но я уже не смогу таким быть.
– Да брось, я вот ироничная, а все равно хорошая!
– Возможно.
В общем, не впечатлило его. Обратно едем мимо храма Христа Спасителя, он говорит:
– Зайдем?
Почему не зайти, у меня и платочек всегда на такой случай. Там продают платки, но я, если честно, брезгую. Мне кажется, они использованные продают. Постирают, погладят, и заново. А кто знает, может, его на похоронах носили?
Зашли. Я крещусь, кланяюсь, а он – как столб. Только смотрит.
Вышли, я спрашиваю:
– Не поняла, если ты не верующий, зачем мы зашли?
– Почему не верующий? Я верующий.
– Но ты даже не крестился!
– Когда я крещусь, то чувствую, что лицемерю. И злые чувства у меня. Смотрю, а сам думаю: мишура, позолота, фальшь, Богу надо скромнее служить.
– Согласна на все сто, но не нам решать.
– Это правда. И все внешнее – ерунда, не надо обращать внимания. Но я обращаю. Из-за этого мне и стыдно. А ты, значит, православная?
– Конечно. Православие, самодержавие, народность – наше все.
– Смеешься? А я вот всерьез считаю, что власть от Бога. Наказание нам. И протестовать против наказания бессмысленно.
– Господи, да эта власть скоро сдуется или сама себя съест, я вообще об этом не думаю!
– А я думаю. У меня много злых мыслей. Поэтому я не могу воцерковиться. Там же – исповедь, причастие. Если я скажу батюшке, что думаю, он меня к причастию не допустит. И к дьяволу пошлет.
– А что за мысли? Если вкратце?
– Что Бог един для всех, а разделение на религии люди придумали.
– Теория известная. И?
– Но люди все-таки объединяются в группы. Возможно, они ошибаются в своих религиях. Но не боятся заблудиться. Не боятся быть глупыми, довериться Богу. А я, получается, умней всех. Это гордыня.
– Ладно. Гордыня ужинать не мешает?
