Туманные аллеи полностью

Мужчина хмыкнул и посмотрел на меня с улыбкой, легким движением головы указывая в сторону супруги, словно прося снисхождения к сентиментальной женской откровенности, при этом он не брал меня в сторонники, как это подло и обыкновенно бывает у мужчин, просто ему было слегка неловко за любимую жену.

Маша настолько отвыкла от России, от Москвы, что, приезжая по своим делам, останавливается не у друзей-знакомых и не у родной тети Кати в Кузьминках, а в гостинице. Цены, конечно, бессовестные, но сервис кое-где уже вполне европейский. В номере чистота, в коридоре приятные запахи, персонал расторопный, ничему не приходится удивляться, не надо ни к чему привыкать, а Маша именно не любит удивляться и привыкать. Ей нравится стандарт – достаточно широкая кровать, белое безликое белье, ожидаемый завтрак в ресторане отеля – йогурты, мюсли, салаты, овсянка, бекон, сосиски, омлет, чай в пакетиках, кофе из автомата – везде с предсказуемым стандартным вкусом.

Впрочем, это как раз не по-европейски – останавливаться в отеле, настоящий европеец прижимист, экономен, если есть возможность куда-то подселиться, обязательно это сделает. За исключением тех, кому расходы оплачивает солидная фирма. Маша же платит сама. Она очень успешный литературный агент, своевременно и проницательно взяла под свою опеку перспективных писателей, которые сейчас востребованы за рубежом, насколько вообще могут быть востребованы русские авторы.

Есть множество мест, где она могла бы гостить с бытовым комфортом, но за это нужно расплачиваться – от тети Кати выслушивать обличения ЖКХ, пенсионного фонда, поликлиник, а от друзей-знакомых – либеральные саркастические замечания по поводу СМИ, театра и кинематографа, литературы, политики внутренней и внешней. Там, за границей, Маша могла неделями не натыкаться на новости из России, если только не было очередного скандала, а тут из каждого утюга звучит: санкции, конфронтация, Путин, Путин, конфронтация, санкции – как они живут в таком агрессивном и однообразном информационном пространстве?

Всю неделю Маша ездила, встречалась со своими прежними авторами и несколькими новыми, обсуждали совместные планы. Заодно писатели, как в нашем отечестве водится, вываливали на нее свои печали, тревоги, сомнения и мучения, она утешала, ободряла. Ее все любят – во-первых, умная, во-вторых, умеет слушать, в-третьих – или, наоборот, как раз, во-первых, хороша собой в свои сорок три года, стройна, эффектна. Юный Данила, шестнадцатилетний поэт и сын писателя П., с которым она встречалась у него дома в Переделкине, был очарован, вызывался проводить Машу к электричке. Вообще-то она хотела вызвать такси, но П. и Данила отговорили – по пробкам добираться не меньше двух часов, а на электричке до Киевского вокзала всего четверть часа.

По пути Данила шмыгнул в магазин и вышел с плоской небольшой бутылкой коньяка.

– Тебе продают? – удивилась Маша.

– Я старше выгляжу.

Маша улыбнулась, Данила заметил, слегка покраснел и решил быть беспощадно честным, как и положено взрослому человеку.

– Я сказал, что отцу. Он посылает, когда запасы кончаются, а ему надо.

– Увлекается?

– Бывает.

– А ты?

– Я для смелости. У меня больше шанса не будет, ты уедешь, и чего делать тогда?

И Данила тут же отхлебнул из бутылки.

– Не хочешь?

Чувствуя себя подружкой-оторвой нахального старшеклассника, Маша выпила, стоя в пыльных лопухах у забора.

Вот она, родина, подумалось.

Данила выпил еще, сунул бутылку в карман.

– Ты не бойся, я стихов читать не буду, – сказал он. – Лучше скажи, как тебе можно понравиться?

– А хочешь?

– Еще как. Ты меня мучаешь. Я в своих девушках сразу все понимаю. Что пьют и едят, что читают и смотрят. А ты загадочная.

– Тебе кажется. Ты такой уверенный почему – опыт или, наоборот, стесняешься?

– Стесняюсь, разве не видно?

– Как-то не очень.

Пришли на станцию как раз к электричке. Маша протянула Даниле руку, прощаясь, а он обнял ее за плечи и поцеловал сначала в щеку, а потом в губы. Основательно. Давая понять, что не впервой. Но Маша поняла по каким-то признакам, которые трудно выразить и описать, что парнишка он еще неумелый, наивный, только напускает на себя. Захотелось пошалить, она ответила на его поцелуй по-девичьи пылко.

Данила поехал с ней в Москву. Сидели и целовались. Люди вокруг уткнулись в телефоны и планшеты, делали вид, что не замечают и не удивляются объятиям мальчика и женщины, которая, несмотря на моложавость, явно годится ему в матери. Цивилизуется у нас народ помаленьку, толерантен стал, отметила Маша. Впрочем, это Москва, тут все продвинуто.

На вокзале Данила твердо сказал:

– Хочу к тебе.

– А папа не заругает?

– Не первый раз дома не ночую. У тебя с ним что-то было?

– А тебе это важно?

– Не хочу, чтобы ты сравнивала.

– Не было.

И была ночь в гостинице и просьбы Данилы взять его с собой.

– Зачем?

– Люблю.

– Я старая.

– Да ладно тебе. Ты не бойся, я долго любить не буду.

– А на какие, прости, шиши ты там будешь жить?