– Не странные, мы друг друга любим.
Мама бежит в комнату, где у нее сумочка. Я почему-то подумала, что сейчас достанет пистолет и меня застрелит. А пистолета у нее, кстати, два: один газовый, другой боевой, настоящий. Нет, чувствую, оттуда не порохом, а будто старостью запахло. Это бабушкин запах был – корвалол. Выходит с этим запахом и сразу постарела лет на двадцать, то есть на собственный возраст выглядит. И говорит:
– Настя, это подорвет мою репутацию. Все знают меня как сильную женщину, я такая и есть, но, если я допустила такой позор с собственной дочерью, значит, у меня есть слабые места. Это даст моральный козырь моим врагам. И еще. Я об этом не говорила, а теперь скажу: рано или поздно я состарюсь и хочу быть нормальной бабкой. Ты мой единственный шанс, ты и сама, кстати, была под вопросом, я от отца твоего, идиота, рожать не хотела, но родила и облизывала тебя, как котенка, не хотела больше никого. Так что давай это исправлять.
Я говорю:
– Успокойся, репутация не пострадает, я никому не скажу. А насчет внуков – извини. Или дождемся, когда разрешат в нашей замечательной стране приемных детей брать.
– Никаких приемных! Ребенок в однополой семье – урод по определению! Исковерканная сексуальная ориентация! Нет, надо решать кардинально!
– Это как?
– Лечиться!
– От этого не лечат.
– От всего лечат! Я у себя двух безнадежных алкоголиков вылечила и даже ракового больного спасла, на свои деньги в Израиль отправила, пять дет после операции жил, а тут ему год давали!
– То болезнь, а у меня не болезнь!
Скучно пересказывать, как мы с ней ругались. Потом Душка пришла, она и ей тоже такую же песню. При ней позвонила ее матери, а та плачет в трубку и говорит: я знаю, она с детства такая. Мама на нее зверем:
– А почему раньше не поставили в известность? Врали мне, что у нее нормальный секс был в подростковом возрасте! Обманом подложили вашу дочь под мою! Я в суд на вас за это!
Ну, и так далее. Откричалась, потом попробовала на Душку надавить, но Душечка моя, я же говорю, она как змейка, гладкая, гибкая, ускользает, не ухватишь, мама на нее кричит, а Душка только улыбается и даже не оправдывается, а спокойно говорит:
– Каждый имеет право на свое мнение и свою жизнь.
Мама покричала-покричала, сказала, что лишает меня средств к существованию, и уехала.
Но средства я уже научилась зарабатывать. Из сетевой фирмы меня по просьбе мамы выгнали, но мы с Душкой и курьершами работали, и пиццу развозили, а потом устроились помощницами к одной адвокатше, которой Душка по секрету на свои проблемы пожаловалась. Адвокатша оказалась, как Душка и подозревала, из наших, вошла в положение, причем честная женщина, ни под Душку, ни под меня клинья не била, просто помогла во имя солидарности. Да ей и не надо, у нее верная подруга, десять лет вместе живут, такая крепкая пара, что поискать.
А с мамой никаких контактов, хотя я надеюсь, она перебесится.
В начале октября у них с Тимофеем была пышная свадьба, первые люди города собрались в лучшем ресторане, Елена Ваенга у них там, говорят, пела, а тамадой чуть ли не Максим Галкин был, если не врут.
Меня она не пригласила.
Она вошла на маленькой станции между Марселем и Арлем.
Полупустой вагон электрички, середина дня, зима.
Вошли и сели напротив меня женщина и девушка, сразу видно, что мать и дочь, – обе коренастые, с круглыми лицами, мать в красной куртке с белой надписью
Они были раздражены и негромко переругивались.
– Ехай теперь с тобой, – говорила мать. – Весь день потеряю.
– Могла бы не ехать.
– И не поеду. Сойду вот сейчас на следующей, и все.
– Сходи.
Помолчали.
– Ты могла сказать мне или нет? – спросила мать.
– Отстань.
– Отстань. Одно слово всегда – отстань. Я вот возьму и отстану в самом-то деле, не обрадуешься!
– Еще как обрадуюсь. Помолчать можешь?
– А чего я сказала? Я и так уже молчу. Говори не говори, никакого толку. А вот если бы слушала, ничего бы не было.
– Мам!
– Теперь мам, ага. Где ты раньше была?
Мать распирало сознание своей правоты, не терпелось высказать досаду.
– Я тебе сразу, с самого начала что говорила? – допытывалась она.
– Не помню.
– А ты вспомни.
– Сказала, не помню.
– Все ты помнишь, только признаться не хочешь!
– Ладно, не хочу, отстань.
– Ага, значит, помнишь!
– Помню.
– И что я сказала?
– Отстань.
– Нет, что?
Девушка отвернулась.
– Я могу напомнить, – не унималась мать. – Но хочу, чтобы ты сама вспомнила. Или напомнить?
– Ну?
– Что ну?
– Давай говори, ну тебя на фиг уже! – разозлилась дочь.
– Ты как на мать?! – женщина глянула на меня и понизила голос. – Ты совсем уже?
– О ё-о-о! – застонала дочь.
– Вот тебе и ё!
Тут электричка остановилась, голос объявил: «Икша, следующая Трудовая!»
