Кевин вернулся в Камелот накануне Пятидесятницы. Целый день к Камелоту тек людской поток; народу было больше, чем на весенней и осенней ярмарках, вместе взятых. Надвигающийся праздник обещал стать самым грандиозным изо всех, какие только проводились в здешних краях. Моргейна встретила Кевина поцелуем и объятьями, отчего глаза арфиста засияли, и провела в покои для гостей. Там она забрала у него плащ и дорожную обувь, отослала вещи с одним из мальчишек, дабы их вычистили, и принесла ленты – украсить арфу.
– О, Моя Леди будет нарядной, как сама королева! – рассмеялся Кевин. – Так ты не держишь зла на свою единственную соперницу, Моргейна, любовь моя?
Он никогда прежде не называл ее так. Моргейна подошла и обняла его за талию.
– Я скучал по тебе, – тихо произнес Кевин и на миг прижался лицом к ее груди.
– И я по тебе скучала, милый, – отозвалась она, – и ночью, когда все отправятся отдыхать, я тебе это докажу… Как ты думаешь, почему я устроила так, чтобы эти покои достались тебе одному, когда даже самые прославленные из cоратников Артура разместились по четверо в комнате, а некоторые даже по двое на одной кровати?
– Я думал, так получилось потому, что ко мне просто не пришлось никого подселять, – отозвался Кевин.
– И так, несомненно, и надлежало бы сделать, из уважения к Авалону, – сказала Моргейна, – хотя даже Талиесину приходится делить свои покои с епископом…
– Не могу одобрить его вкус, – хмыкнул Кевин. – Я бы скорее предпочел поселиться в конюшне, вместе с другими ослами!
– Я поступила так потому, что мерлину Британии подобает иметь личные покои, пусть даже они не больше ослиного стойла, – сказала Моргейна. – Но все же они достаточно велики, чтоб вместить тебя, и Твою Леди, и, – она улыбнулась и многозначительно взглянула на кровать, – и меня.
– Ты всегда будешь желанной гостьей, а если вдруг Моя Леди вздумает ревновать, я поверну ее лицом к стене.
Кевин поцеловал Моргейну и на миг прижал ее к себе со всей силой своих жилистых рук. Затем, отпустив ее, произнес:
– У меня для тебя новость: я отвез твоего сына на Авалон. Он уже большой парнишка и смышленый и отчасти унаследовал твои музыкальные способности.
– Он снился мне, – сказала Моргауза. – И во сне он играл на дудке – как Гавейн.
– Значит, твой сон был истинным, – отозвался Кевин. – Мальчик мне понравился. И он обладает Зрением. На Авалоне его выучат на друида.
– А потом?
– Потом? Ах, милая моя, – сказал Кевин, – все пойдет так, как суждено. Но я не сомневаюсь, что он станет бардом и на редкость мудрым человеком. Ты можешь не бояться за него, пока он на Авалоне. – Он нежно коснулся плеча Моргейны. – У него твои глаза.
Моргейне хотелось побольше расспросить его о мальчике, но она заговорила о другом.
– Праздество начнется только завтра, – сказала она, – но сегодня вечером ближайшие друзья и cоратники Артура приглашены к нему на обед. Гарета завтра должны посвятить в рыцари, и Артур, который любит Гавейна как брата, оказал Гарету честь и пригласил его на семейный праздник.
– Гарет – достойный рыцарь, – отозвался Кевин, – и я рад, что ему оказали такую честь. Я не питаю особой любви к королеве Моргаузе, но ее сыновья – хорошие люди и верные друзья Артура.
Праздник был семейный, однако и близких родичей у Артура было немало: в канун Пятидесятницы за столом Артура сидели Гвенвифар, и ее родственница Элейна, и отец Элейны, король Пелинор, и ее брат, Ламорак; Талиесин и Ланселет, и третий из единоутробных братьев Ланселета – Балан, сын Владычицы Озера, – и Борс с Лионелем, сыновья Бана, владыки Малой Британии. И Гарет был там, и Гавейн, как всегда, стоял за креслом Артура. Когда они вошли в зал, Артур попытался уговорить его сесть за стол:
– Садись сегодня вечером рядом с нами, Гавейн, – ты мой родич и законный король Оркнеев, и не подобает тебе как слуге стоять у меня за спиной!
– Я горд тем, что могу стоять здесь и прислуживать моему лорду и королю, сэр, – упрямо отозвался Гавейн, и Артур склонил голову.
