Моргейна посмотрела в указанном направлении. Да, там и впрямь вилась тропа, юная жрица могла поклясться, что, когда она только вступила в заросли, никакой дороги здесь и в помине не было.
А дама по-прежнему стояла с нею рядом. От нее исходил странный, неведомый аромат: не едкий запах немытого тела, как от престарелой жрицы Племени, но смутное нездешнее благоухание, точно от незнакомой травы или листвы, – ни на что не похожее, свежее, чуть горьковатое. И, точно под воздействием ритуальных трав, пробуждающих Зрение, Моргейна почувствовала, будто глаза ее, силой неких чар, видят больше, нежели обычно: как если бы вещи заурядные и повседневные внезапно обрели новизну и ясность.
– Ты можешь остаться здесь, со мною, если хочешь, – проговорила дама негромко и завораживающе. – Я погружу тебя в сон, так что ты произведешь на свет дитя, даже не почувствовав боли, и заберу его, ибо источник жизни в нем обладает немалой силой, и проживет он дольше, нежели среди твоих собратьев. Ибо прозреваю я, что за судьба ждет его в твоем мире: он станет пытаться творить добро и, как большинство твоих соплеменников, причинит лишь вред. Но здесь, в земле моего народа, жить ему назначено долго, очень долго – ты бы, пожалуй, сказала, что вечно, – и, возможно, станет он у нас чародеем или заклинателем среди деревьев и диких тварей, коих рука человеческая вовеки не укрощала. Оставайся здесь, маленькая, отдай мне младенца, что тебе немил, и возвращайся к своему народу, зная, что дитя твое здесь счастливо, и ничто ему не угрожает.
На Моргейну вдруг повеяло смертным холодом. Она поняла, что женщина эта не вполне человек; ведь и в ее собственных жилах течет толика древней эльфийской крови, Моргейна Волшебница, иначе говоря, Моргейна из народа фэйри – так некогда дразнил ее Ланселет. Жрица вырвала свою руку у женщины-фэйри и помчалась со всех ног к указанной ею тропе – она бежала, бежала что есть мочи, точно за нею гнался жуткий демон.
– Тогда избавься от ребенка или задуши его при рождении, Моргейна Волшебница, ибо у каждого в твоем народе – своя судьба, а что за участь ждет сына Короля-Оленя? – прокричала ей вслед незнакомка. – Королю должно умереть, и в свой черед он будет повержен…
Но Моргейна нырнула в туманы, и голос угас, жрица мчалась вперед, не разбирая дороги, спотыкаясь, дикий шиповник цеплялся за ее одежду и норовил задержать; охваченная паникой, она все бежала и бежала, пока не вырвалась из туманов в слепящий солнечный свет и тишину, пока не поняла, что вновь стоит на знакомом берегу Авалона.
И вновь настала ночь темной луны. Авалон укрыли туманы и летняя хмарь, но Вивиана столько лет пробыла жрицей, что знала смены луны так, как если бы от них зависели токи ее собственной крови. Какое-то время она молча расхаживала по дому, а затем приказала одной из жриц:
– Принеси мою арфу.
Вивиана уселась, установила на колене инструмент из светлого ивового дерева и принялась рассеянно пощипывать струны; ни потребности, ни желания слагать музыку она не испытывала.
Когда же снаружи посветлело и уже близилось утро, Вивиана поднялась и взяла крохотный светильник. Из соседней комнаты подоспела жрица-прислужница, но Вивиана лишь покачала головой, ни слова не говоря, и жестом велела ей возвращаться в постель. Бесшумно, точно призрак, Вивиана направилась по тропе к Дому дев и, ступая тише кошки, проскользнула внутрь.
Она отыскала комнату, где спала Моргейна, подошла к кровати и глянула на лицо спящей – столь схожее с ее собственным. Во сне Моргейна казалась маленькой девочкой, что много лет назад приехала на Авалон и утвердилась в самых сокровенных глубинах Вивианиного сердца. Под черными ресницами пролегли темные круги вроде синяков, а края век покраснели, точно засыпала Моргейна в слезах.
