– Не надо, – выдохнул Ланселет. – Он же всего-навсего скудоумный бедолага, что он смыслит? Его ли вина, что гуси похитрее его будут и один отбился от стада? Обещай мне, Гвидион. – Моргейна потрясенно осознала, что Ланселет обращается к королю, называя прежнее его имя. Артур пожал ему руку, наклонился, поцеловал раненого в щеку, стараясь не задеть синяка.
– Обещаю, Галахад. А теперь спи.
Ланселет до боли стиснул его руку.
– Я едва не испортил тебе брачную ночь, так? – проговорил он, и в словах этих Моргейна распознала собственную жестокую иронию.
– Испортил, да еще как – моя молодая жена так рыдала над тобою, что уж и не знаю, что она содеет, если однажды
– Артур, ты, конечно, король, но раненому необходим покой! – гневно оборвала его Моргейна.
– Ты права. – Артур выпрямился. – Завтра я пришлю к нему мерлина; однако ж на ночь оставлять его одного не стоит…
– Я с ним побуду, – яростно заверила Моргейна.
– Ну, если ты уверена…
– Да возвращайся же к Гвенвифар! Тебя новобрачная ждет!
Артур обреченно вздохнул. И, помолчав минуту, признался:
– Я не знаю, что ей сказать. И что делать, тоже не знаю.
– Артур, это очень просто. Делай то, что подскажет тебе Богиня.
Он все глядел на Моргейну, точно побитый ребенок. И наконец хрипло выговорил, с трудом подбирая слова:
– Она… она никакая не Богиня. Просто девушка, и она… она напугана, – и, помолчав мгновение, выпалил: – Моргейна, неужто ты не видишь, что я до сих пор…
Молодая женщина поняла, что это выше ее сил.
Артур вздрогнул и поспешно осенил себя крестом.
– Господь меня прости; это моя кара… – прошептал он наконец и надолго умолк. Так стояли они, глядя друг на друга и не в силах выговорить ни слова. Наконец Артур произнес: – Моргейна, я не имею права… ты поцелуешь меня? Один-единственный раз?
– Брат мой… – Вздохнув, она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб. И пальцем начертила на его челе знак Богини. – Будь благословлен, – прошептала она. – Артур, ступай к ней, ступай к своей жене. Обещаю тебе, обещаю от имени Богини: все будет хорошо, я клянусь тебе.
Артур сглотнул; мышцы его шеи напряглись и задвигались. Наконец он отвернулся, избегая ее взгляда, и прошептал:
– Благослови тебя Господь, сестра.
И исчез за дверью.
Моргейна рухнула на стул и застыла недвижно, глядя на спящего Ланселета, истерзанная встающими в сознании образами. Лицо Ланселета… он улыбается ей в солнечных лучах на Холме. Гвенвифар, насквозь промокшая, цепляется за руку Ланселета; юбки ее волочатся по воде. Увенчанный Рогами бог, с лицом, перепачканным оленьей кровью, отдергивает полог пещеры. Губы Ланселета исступленно ласкают ей грудь – неужто это было лишь несколько часов назад?
– По крайней мере, – яростно прошептала она вслух, – в брачную ночь Артура он не будет грезить о Гвенвифар. – Молодая женщина прилегла на край кровати, осторожно прижалась всем телом к раненому и замерла – молча, даже не плача, во власти беспросветного отчаяния, против которого не помогут даже слезы. В ту ночь она не сомкнула глаз, борясь со Зрением, борясь со снами, борясь за безмолвие и оцепенелую отрешенность мыслей, – этому ее учили на Авалоне.
А вдали от нее, в самом крайнем крыле замка, Гвенвифар лежала, не в силах заснуть, и во власти вины и нежности глядела на Артура: волосы его переливались и мерцали в лунном свете, грудь мерно вздымалась и опадала; дышал он почти беззвучно. По щекам молодой женщины медленно текли слезы.
– Ох, Господи, пресвятая Дева Мария, помоги мне полюбить его так, как велит долг, он – мой король и лорд мой, и он так добр, так великодушен, он заслуживает жены, что любила бы его больше, чем в силах полюбить я.
Повсюду вокруг нее ночь дышала печалью и отчаянием.
Как-то раз на исходе лета королева Гвенвифар с несколькими своими дамами расположилась в зале Каэрлеона. День выдался жаркий; полдень уже миновал; большинство дам делали вид, что прядут или чешут остатки весенней шерсти, но веретенца вращались вяло, и даже королева, лучшая рукодельница из всех, уже давно не добавляла ни стежка к роскошному алтарному покрову, что вышивала для епископа.
