Загадочное происшествие в городе разлучает влюбленных.
«Коля… Коля… Коля…» - выводит палец на запотевшей поверхности. «Коля…»
Нет, это не стекло. Но похоже, да. Напоминает… Как и сама ты будешь напоминать человека. Потом. Надо лишь дождаться, просто дождаться. Только дождаться!
Когда-то, очень-очень давно, так давно, что уже и не вспомнить, не представить ясно и зримо, не ощутить те холодно-влажные прикосновения подушечками пальцев… Да, когда-то ты стояла у окна. Настоящего, с деревянной двустворчатой рамой, маленькой форточкой и широким подоконником. Ждала. Рисовала пронзенные стрелой сердечки, кольца, бессмысленные завитушки, собственные инициалы. Поглядывала на часы, что тихонько тикали на стене. Секундная стрелка тягуче-медленно тащилась по циферблату - круг, второй, третий, - тянула за собой стрелку минутную, длинную, прищелкивающую при переходе с деления на деление, а та уже влекла часовую, ленивую и апатичную толстуху. Вечность дробилась на отрезки - большие, маленькие, совсем крохотные. Доли, частички, мгновения… И ты ждала; ждала, боясь, что шесть вечера никогда не наступит, что стрелки просто не достигнут этой заветной цифры, как в известной апории Зенона про Ахиллеса и черепаху. Без десяти шесть. Без пяти шесть. Шесть ровно.
Десять… двадцать минут седьмого. Его нет. Нет! Он не пришел! Понимание обрушивается хищной птицей из поднебесья, валит с ног. Чтобы не упасть, хватаешься за сдвинутую к краю окна шторку. Нечаянно задеваешь горшок с геранью, и он летит на пол, разбиваясь вдребезги, рассыпая вокруг рыхлый чернозем, испятнанный кроваво-красными лепестками. Будто разорвался в гуще сражения артиллерийский снаряд, взметнул и перемешал землю, технику, людей… Щедро окропил багрянцем. «Коля…» - выводит палец.
Часы издевательски быстро отмеривают время; секундная стрелка, кажется, возомнила себя метеором - так и носится по кругу, сливаясь в мелькающие светлые полосы, так и…
Полвосьмого. За окном колышется, тянет ввысь жадные щупальца туман. Протискивается в щели.
Битые черепки под ногами противно хрустят.
Коли нет.
Черная, с белой грудкой и белыми носочками на лапках собака выбрела из-за торгующего пивом и сигаретами ларька - одного из многих в серой массе таких же угловатых ларьков на этом небольшом базарчике. Народ, толпившийся на остановке с противоположной стороны улицы, не обратил на животное никакого внимания. Люди дожидались маршрутку, они, черт возьми, опаздывали на работу, и на пса им было просто-напросто начхать. Его даже не заметили. Знаете, сколько здесь таких бегает? Прорва. Наблюдать за ними? Следить? Удостоить хотя бы мимолетного взгляда? Зачем? Да тьфу - плюнуть и растереть, на свете есть более интересные вещи. Вон и автобус едет, никак девятый? И опять битком? Да что такое, в конце концов! Непременно надо втиснуться, взгромоздиться на подножку - на работу ж! спешим! пройдите вперед, товарищи, ну еще немножечко, а? - и уехать, раствориться в прозрачно-прохладной дымке осеннего утра, лишь взревет напоследок мотор, и гулкое эхо затеряется в панельных многоэтажках. Сизый бензиновый выхлоп осенит пожилого дворника, Сгребающего палую листву, и он задумчиво воззрится вслед исчезающему за поворотом «пазику». Сплюнет затем, одернет фартук и вновь зашаркает метлой по асфальту; окрасится алым горизонт на востоке, а остановка примет новые толпы торопливо снующего люда…
Обычное утро обычного дня.
Так было - до поры. Так будет - потом.
Сейчас на той, другой стороне дороги, рядом с закрытой покамест торговой палаткой творилось странное. Собака вытянула хвост, пригнулась и, прижав уши к голове, зашлась в пронзительном кашле. Из ее глотки вылетали осязаемо плотные облачка пара, они не таяли в воздухе, отнюдь нет, наоборот - становились больше. Росли, ширились, расплывались окрест; белесая мгла оседала на землю, натекала под железные и затянутые в пластиковый сайдинг ларьки, стлалась по тротуару, скапливалась в низинках и проходах. Дворник озадаченно смотрел на ненормальное поведение животины, пока внезапный порыв ветра не разметал аккуратно сметенную к поребрику кучу листьев и мусора. Дворник витиевато выругался и, лихорадочно размахивая метлой, принялся восстанавливать нарушенный порядок. Ветер усилился, он ровно и мощно дул к базару, подхватывал молочно-белый пар, рвал в клочья, относя его все дальше и дальше.
Собака кашляла. Ей точно вставили в пасть зажженную сигарету, и она теперь дымила, как завзятый курильщик, как гейзер, извергающий фонтаны горячей воды и пара. Псина с трудом держалась на подгибающихся лапах, тело ее содрогалось, сквозь впалую грудь отчетливо выпирали ребра, а в слезящихся глазах проступали тоска и обреченность.
