Однажды в Африке, я поцеловала короля… «Без каких-либо усилий с моей стороны, в старом красном сарае у подножия горы Килиманджаро, я обнаружила неуловимую магию, за которой могла наблюдать только лишь мельком между страниц великих любовных историй. Она порхала вокруг меня как новорождённая бабочка и поселилась в уголке моего сердца. Я затаила дыхание, боясь выдохнуть из-за обуревающего меня страха, что она ускользнет и никогда не будет найдена вновь». После взрыва бомбы в торговом центре в Восточной Африке двое незнакомцев направляются навстречу друг другу, чего не мог предвидеть ни один из них. Джек Уорден, разведённый фермер, выращивающий кофе в Танзании, теряет свою единственную дочь. По другую сторону океана, в английской провинции Родел Эмерсон теряет свою единственную родную сестру. Два обыкновенных человека, судьбы которых связал один трагический полдень, задались целью достичь невероятного, делая три остановки, чтобы спасти троих детей на обширных равнинах Серенгети — детей, которые мёртвыми стоят дороже, чем живыми. Но даже если они справятся, в самом конце появится ещё одна проблема. Смогут ли они выжить после ещё одной утраты — на этот раз утраты любви, которая пытается ускользнуть сквозь пальцы, как туманы, которые мягко рассеиваются в лучах солнца. «Иногда вы сталкиваетесь с красочной историей — той, которая затрагивает струны вашего сердца. Возможно, вам будет не под силу постигнуть или удержать ее, но вы никогда не пожалеете о цвете и волшебстве, которые она привнесла в вашу жизнь». Смесь романтики и женской фантастики, «Туманы Серенгети» вдохновлён реальными событиями и содержит эмоциональные привязки, включая смерть ребёнка. Не рекомендуется для чувствительных читателей.
Если бы вы спросили Джека Уордена, какие у него любимые вещи, до того рокового полудня, он бы без колебаний перечислил вам список: чёрный кофе, голубое небо, вождение в городе с открытыми окнами, гора Килиманджаро, окутанная закрученными облаками у него на заднем плане, и девочка, которая владела его сердцем, как в словах песни, которую крутят на радио. Потому что Джек был абсолютно простым и конкретным, ясным как Африканская саванна после дождя. Он пережил свою долю бурь — потерю родителей в раннем детстве, потерю своей возлюбленной из колледжа из-за развода — но он знал, как справится с этим. Он узнал о жизни рано, на пыльных сафари в Серенгети[1], где охотник и жертва играли в прятки среди высокой, покачивающейся слоновьей травы.
Джек был борцом. Его сбивали с ног, но он всегда вставал. И времена, когда его дочь посещала кофейную плантацию во время своих летних каникул, были золотыми днями — грязе-хлюпающими, попкорн-жевательными, лягушко-охотящиимися днями. Джек был из тех людей, к которым поворачивают головы все присутствующие, едва они входят в комнату, но в те дни он был как раскаты сверкающей молнии — будто весь светился изнутри.
— Лили, положи это обратно, — сказал он, когда она открыла бардачок и вытащила плитку шоколада, которая выглядела так, будто только что побывала в сауне.
— Но он такой вкусный, когда весь растаявший как этот. Гома оставляет его здесь для меня.
— Гоме девяносто. Её мозг такой же мягкий как тот шоколад.
Они засмеялись, потому что оба знали, что бабушка Джека была столь же быстрой и опасной, как чёрная мамба[2]. Она была просто очень эксцентричной и до ужаса независимой. Этим она заслужила своё имя
— Нет, Лили. Он весь будет на твоём костюме. Ли… — Джек вздохнул, когда её пухлые восьмилетние пальцы разорвали фольгу. Он мог бы поклясться, что услышал, как смеялась Гома у подножия горы, сидя на крыльце дома. Он улыбнулся и перевёл взгляд на дорогу, мысленно запечатлев, как выглядела его дочь — большеглазая и кудрявая, в юбочке радужной расцветки и шляпе с мягкими полями, с шоколадными потёками вокруг рта. Это были моменты, которые поддерживали его в течение долгих месяцев, когда она возвращалась в Кейптаун, к своей матери.
Когда они въехали на кольцевую дорогу в городе, Джек опёрся локтём на оконную раму. Его кожа была загорелой, как у туристов, которые свернули на пляжи Занзибара, но цвет был постоянным, заработанным за годы работы на воздухе под солнцем Танзании.
— Ты собираешься записать танцевальное выступление? — спросила Лили.
Это было негласным соглашением между ними. Лили проводила всю вторую половину дня, заставляя его и Гому смотреть и пересматривать её выступления. Она дала им карточки с оценками, и цифры медленно увеличивались, потому что она не позволила бы им уйти, пока не получила бы именно то, что хотела от них.
— Посмотри это ещё раз, — говорила она, потому что они, очевидно, пропустили её идеальное время здесь или двойное касание там.
— Ты можешь записать меня на ещё больше уроков? — спросила она.
— Уже сделано, — ответил Джек. Это означало часовую езду до Амоша и обратно по не очень хорошей дороге, покрытой выбоинами, но наблюдение за тем, как танцует его дочь, делало его сердце в десять раз больше.
— Мама собирается записать тебя в танцевальный класс, когда ты вернёшься?
— Я так не думаю.
Это было так прозаично. Она долго адаптировалась, прежде чем усвоила, что её родители собирались жить в тысяче миль друг от друга, от чего Джек почувствовал острое чувство глубокой грусти.
Он встретил Сару в университете в Найроби. Они оба были вдали от дома — молодые, свободные и голодные. Он всё еще помнил, как увидел её в первый раз — чернокожую и утончённую — её гладкие, длинной до плеч косички, колышущиеся вокруг лица, когда она заняла место рядом с ним в лекционном зале. Она была городской девушкой, а он — сельским парнем. Она любила всё кратко записывать — цели, планы, списки, даты. Ему нравилось жить день за днём, час за часом. Она была кропотливой и осторожной. Он был буйным и импульсивным. Они были обречены с самого начала, но когда это кого-нибудь останавливало от того, чтобы влюбиться? Он отчаянно полюбил — как и она — и, черт побери, какая это была любовь. В конце концов, изоляция и непредсказуемость жизни на кофейной плантации стали слишком тяжелы для Сары. Но поместье Кабури было источником средств существования Джека, его родиной и его наследием. Его резкий, неудержимый ритм жизни пульсировал в его венах как насыщенный темный экспрессо. Он знал, что Лили тоже чувствовала это, его горячий, пенистый водоворот магии и безумия. Именно поэтому она любила танцевать, и он не собирался стоять и наблюдать, как вся её чистая, живая сущность смыта только потому, что она провела большую часть своего времени вдали от плантации.
— Может, если у меня будут более хорошие оценки в этом году, — продолжила Лили.
