Словом, мы «работаем». И, как я уже сказал, полиция тоже. По сообщениям газет, ежедневно в полицейское управление звонят сотни людей — все сообщают, где нас искать. Полиция объявила по телевидению два номера телефона, по которым любой может позвонить, и услышит записанные на пленку наши голоса — мой, Гудрун, других наших боевиков. Их записали, когда мы звонили и брали на себя ответственность за разные акции, выдвигали требования в отношении заложников и т. д.
Парламент принимает разные законы — повышается максимальный срок заключения для террористов, вводятся всякие проверки и ограничения, а полиции, наоборот, развязывают руки.
За полгода арестовано 277 террористов, обнаружено 18 баз и тренировочных пунктов, реквизировано столько оружия, что сам Каммингс иззавидовался бы.
Но нас не так-то просто обнаружить. Многие живут на легальном положении — студенты, конторщики, юристы, журналисты, служащие… Днем ходят в церковь, воспитывают детей, помогают женам мыть посуду. Л ночью убивают, взрывают, похищают. Но это боевики, исполнители.
Есть в нашей «Армии» и кое-кто повыше — кто сам сидит в директорском кресле, а то и в парламентском, в военном штабе, а то и носит судейскую мантию. И упаси вас бог спрашивать их имена. Мне моя жизнь пока еще дорога. У нас болтунов не любят. Я и так сказал лишнее.
Да, за эти времена я многое понял, о многом догадался. Многое мне теперь ясно. Помните Рони, «дорогого друга» (я еще к нему вернусь)? Думаете, я не узнал, кто он? Не беспокойтесь, не такой уж я дурак. Это нас много, десятки организаций вроде «Армии справедливости» всех цветов и оттенков (кажется, я уже говорил об этом). А его-то организация одна. Кстати, была сенсация. Один из коллег нашего «дорогого друга», как говорится, «вывернул рубашку наизнанку», короче говоря, порвал с этой самой уважаемой организацией и пошел давать интервью направо и налево.
Один репортер его спрашивает: «Скажите, имеет ли место просачивание ваших агентов в крайние правые и крайние левые политические организации?» — «Это просачивание, — отвечает, — осуществляется различными способами, особенно при помощи вербовки активистов, которых либо шантажируют в связи с их прежними уголовными преступлениями, либо впутывают в уголовные дела. Но имеется также много „добровольцев“. Они используются для получения информации, а также для всех провокационных операций и для организации демонстративных актов насилия».
Вот что он сказал! Раскрывший уши да услышит. Только учтите, я ничего вам не говорил. Я и с Гудрун на эти темы не разговаривал. В таких делах никому нельзя доверять. Даже себе самому.
Гудрун, которая регулярно ходит утром за газетами, возмущается.
— Представляешь, они сорвали голодовку!
— Какую голодовку?
— В тюрьме (Рика и еще несколько наших объявили голодовку, жалуясь на режим). Так знаешь, что эти мерзавцы придумали, тюремщики? Они им не дают воды, и жажда заставляет несчастных пить обогащенное молоко! Представляешь? Я бы этих тюремщиков напоила кое-чем!
У меня мороз пробегает по коже — я хорошо представляю, чем напоила бы гуманных тюремщиков моя нежная подруга. На всякий случай говорю:
Зря все-таки Рика устраивает эту голодовку, она же знает, что от этого у нее путаются мысли.
— Много ты понимаешь, — презрительно фыркает Гудрун. — Ты совершенно не разбираешься в классовой борьбе!
Зато я разбираюсь в бифштексах, уж ты-то со своим аппетитом черта с два объявила бы голодовку.
— Я! — Она задыхается от возмущения. — Да я, если ты хочешь знать, покончу с жизнью в тюрьме, если увижу, что из нее не выйти!
Эх, плохо я все-таки знал свою Гудрун!
Между тем война продолжается. Мы убиваем, взрываем, похищаем, нас выслеживают, арестовывают, судят, сажают в тюрьмы. Впрочем, все чаще суд отпускает нас «за недостаточностью улик» (чем больше судей мы убиваем, тем снисходительней становятся к нам оставшиеся в живых. Странная закономерность, вы не находите?). Кое-кого удастся освободить путем налета на тюрьмы, подкупа надзирателей. Раньше еще удавалось брать заложников и обменивать их на наших. Но теперь правительство категорически с этим покончило: «Никаких сделок с террористами, никаких уступок!»
А потом происходит невероятное.
Я лежу, читаю «Хижину дяди Тома» (между прочим, впервые и с удовольствием, трогательно до слез, а теперь таких книг не пишут, да и не бывает такого в жизни). Гудрун смотрит телевизор (уже двенадцать часов, лучше бы шла готовить обед). Вдруг я слышу ее дикий вопль. Молниеносно выхватываю пистолет и бросаюсь в соседнюю комнату. Карл и Ирма с автоматами выскакивают из своей. Гудрун стоит бледная, лицо искажено яростью, тычет пальцем в телевизор:
— Они убили ее! Сволочи! Они убили ее!
Ничего не понимая, смотрю на экран. Там диктор продолжает передачу последних известий. Все становится ясно: Рика повесилась…
Диктор многословен. Передача «Последние новости» неоднократно возвращается к этому событию, радио тоже приводит множество подробностей. Все газеты полны домыслами и комментариями. Ар и Гудрун жадно впитывают обрушившуюся на них информацию.
