Очень древние шлемы, имевшие не воинское, а ритуальное значение, носили друиды кельтов, жрецы германцев и волхвы славян. Как и у Тура нашего, они были умело сработаны из черепов животных; их чаще украшали ветвистые оленьи рога, реже — рога лосей, зубров, быков. Эти рога крепились так искусно, что представлялись единым целым с человеком; они делали его выше ростом, величественнее, значительнее и как бы наделяли мощью, мудростью и отвагой того зверя, которому принадлежали ранее. Они связывали человека с тем зверем, которому человек поклонялся и от которого вёл счёт своих предков. Они как бы позволяли человеку пользоваться мистической помощью того могучего животного, частью которого венчали себя.
Правдивые или нет, но новые вести дошли до имения Ланецких, скорбные вести, и очень встревожили они и господ, и их крестьян, и всех окрестных жителей — будто Могилёв, город старинный и богатый, город торговый и ремесленный, наделённый известным Магдебургским правом[30], нравом на самоуправление, на иные привилегии, сожжён...
Эти тревожные вести несли и передавали, конечно же, беженцы: что шведы из Могилёва ушли, но с тем не кончились напасти, так как сразу же в Могилёв вернулись русские; бежали горожане от шведов, потом от русских бежали — хрен редьки не слаще; а недавно будто русские город и подожгли. Ещё Люба узнала, что о том один мужик из Рабович рассказывал, у него будто бы родственник в Могилёве...
Люба велела Криштопу этого мужика позвать.
Привёл Криштоп мужика пред ясные очи доброй панны, и тот поведал о большой беде. Своего родственника Могилёвского он встретил на днях на шляху. Бежал тот со всем семейством, голоден и наг, растеряв но пути и имущество, и скот, намеревался искать спасения в Малороссии — там теплее, спокойней, сытнее. А город — да, истинный Крест! — русские сожгли. На это будто было повеление самого государя Петра. Мужик кланялся Любе; говоря о сожжённом красавце-городе, часто крестился и говорил, что большую глупость сделал царь: он народ обозлил этим чёрным деянием. Народ-то и прежде не сильно жаловал любовью русских (равно как и шведов, и поляков, и немцев), но были и те, которые сомневались, — понимая, что война затронет всех и в стороне никому не отсидеться, когда пошла такая драка, не могли решить, чью сторону принять; как среди магнатов, как среди шляхты, средней и мелкой, не было единства, так не было единства и в простом народе. Теперь же, после разрушения Могилёва, число людей, радеющих за успех короля Карла в войне против русских и поляков, так возросло, что уж с противной стороны голос никто не подавал и вовсе...
Слушая этого неглупого, возможно, даже грамотного, мужика, всё более тревожась о судьбе родителей, оставшихся в несчастном городе, но убеждая себя мысленно, что помочь им сейчас она никак не сможет, ибо она всего лишь пташка малая, кружащая у пожарища, Люба задала мужику вопрос, который был неожиданный даже для неё самой, вопрос этот будто сам собой сорвался у неё с языка:
— А чью сторону выбрал Тур?
— Наш Тур, как и прежде, панна, с народом, — негромко, но твёрдо, с вежливым поклоном ответил мужик.
Отсчитав на водку, Люба отпустила мужика, позвала Криштопа; но не могла вспомнить, зачем звала его — в такой была растерянности, беспомощности. Велела что-то для отвода глаз. А он, добрый, проницательный старик, кивал, вздыхал и всё её успокаивал: ежели давеча уберёг Господь, когда уж, казалось, сама смерть вломилась в двери, то убережёт и завтра, не позволит лишиться последней рубашки.
От предчувствия новой беды у Любаши и Винцуся сжималось сердце. Среди дня за хозяйственными заботами да домашними делами, за солнечным светом и пением птиц как-то ещё не томили тревоги, но ближе к вечеру, когда начинали сгущаться сумерки, когда замирала природа и из синих и свинцовых низин выползали промозглые туманы, приходили незваные всякие мысли, одна другой хуже, тревожней, и от дурных предположений — неизбывных, навязчивых щемило, тяжко было на душе. Как там старики-родители? где они? и живы ли они вообще?.. Хоть какую-нибудь подали бы о себе весточку.
Днём Люба крепилась, ночами плакала. Поглядывала на Винцуся, который хоть и слова не говорил, но явно тосковал по родителям и брату. Не раз видела сестра, как выходил Винцусь из ворот имения, садился на камень при дороге и долго-долго в конец этой дороги смотрел; скучал сердечный мальчик, ждал родителей, Яна и Алоизу, ждал брата Вадима.
И здесь, будто по волшебству, родители Ланецкие явились... Прекрасный это был день — солнечный и тёплый, тихий денёк посреди осени, один из последних погожих. Пришли Ян и Алоиза пешком, только вдвоём, ибо всех слуг своих могилёвских ещё в городе потеряли и не знали их судьбы, пришли неимущими странниками с посохами, с жалкими котомками, поддерживая друг друга рукой, плечом и словом. Исхудавшие, оборвавшиеся, простуженные, с чёрными лицами — их насилу узнали, приняв сначала за нищенствующих побродяг.
Ах, сколько же было радости!..
