Организаторы «Турецкой курилки» обещают душевных людей и интересные разговоры. Никто не знает, кто будут эти люди и о чём они будут говорить, но от желающих нет отбоя, потому что мечты, как будущее, всегда покрыты дымкой наивности. Героев, пришедших вечеров на «Турецкую курилку», объединяет молодость и уверенность и себе сегодняшних и себе завтрашних. Однако их восприятие неуловимо меняется, стоит им оказаться в одной комнате с вооруженным человеком. Меняются и они сами, молодые и наивные, каждый по-своему.
В ресторане были сотни ножей, и только один настоящий пистолет. Даже если бы всё происходило в японском боевике, одного пистолета хватило бы, чтобы осадить всех парней с лезвиями. Пистолет всегда становится центром комнаты.
Центральный зал гудел, как улей. То был низкий рокот испуга. Боялись все, даже человек, который ничего не боялся до того, как пришёл сюда. Не боялся, потому что не знал об опасности.
На полу было много осколков, что, в сущности, не редкость для ресторана. Разбилась, правда, не только посуда, но и иллюзии. Мы часто живём с довольно фиксированными представлениями о жизни, о себе и о будущем, не имея понятия о том, насколько они ненадёжны. Ты думаешь “это не может произойти со мной”, а оно происходит.
Под столами, за барной стойкой и за опрокинутыми диванами прятались люди. Там была девушка, которая цеплялась за своё счастье бульдожьей хваткой, и девушка, которая не имела понятия о том, что могло бы сделать её счастливой. Там же был перфекционист с весьма несимметричными шрамами на теле и парень, игравший роли и менявший их в зависимости от ситуации. Пара матерей – белые простыни, – поклялись больше никогда.
Ещё одна мать, притаившаяся поодаль от зала, решилась сделать звонок.
Где-то в глубине ресторана, дальше по нарядными коридорам, просил прощения парень с проломленной башкой. Мысли на трёх языках вытекали из трещин в его черепе. Глаза бессмысленно бегали под тяжёлыми веками. Будущее, оно такое: всякий, кто пытается вглядываться, становится близорук.
Полицейские приехали поздно и долго пытались выяснить, кто были все эти люди, как они оказались в ресторане в тот злополучный вечер. На записи были зафиксированы многие часы рассказов. Полицейские, в отличие от пострадавших, не испытывали никакой растерянности и не спрашивали, чем каждый из них это заслужил. И заслужил ли вообще. Полицейские, в принципе, знали, что будет после. Их интересовало, что было до того, как в главном зале ресторана появился человек с пистолетом.
Всё случилось так быстро, что никто ничего толком не понял о произошедшем. Но каждый понял что-то о себе.
Не покупки делают женщину счастливой, а ощущение, что она может заполучить всё, что захочет.
У Оксаны всегда было чёткое представление о том, чего она хочет. Это отличало её от многочисленного племени несчастных, которые совершали важный жизненный выбор на основании того, чего не хотели. Не хотели кончить, как дядя Дима; не хотели быть похожи на своих родителей; не хотели быть как те дети, которые… И хватали, что первое под руку подвернётся, потому что не стремились к мечте, а лишь бежали от ужаса.
Оксана составляла список. Сначала в голове, а потом переводила его в более материальную форму, вроде заметок в телефоне, визуализированной доски желаний или таблички Excel. С момента перехода списка в знаковую систему всё существо Оксаны, её мысли и усилия были направлены на реализацию желаемого. Она превращалась в своего рода танк – очаровательный, сентиментальный, усердный танк чуть выше ста шестидесяти сантиметров ростом, готовый устроить грандиозную истерику при первом же несоответствии реальности Оксаниному о ней представлению.
Переть напролом – её обычный паттерн поведения. Оксана выучила урок исподволь, методом ежедневных повторений. Рецепт успеха повторялся тысячи раз, лица блогеров менялись, как карты, а смысл оставался: если хочешь добиться успеха, ты должен быть наглым и ничего не бояться.
Оля о таком тоже слышала. В детстве, когда она, как и всякий ребёнок, проходила стадию истерик на полу в магазине, мать весьма доходчиво объяснила ей, что истерики – это плохо. Какой бы красивой ни была понравившаяся кукла. У Ольгиного детства был аромат и мягкость зефира. Зефир хранился в большом стеклянном горшочке, спрятанном на верхней полке. Оля любила брать кругленькую торчавшую из центра ручку, поднимать крышку и утаскивать одну зефиринку перед ужином, хихикая и полностью выдавая себе родителям. За это её не били. Её в принципе не приходилось отучать от плохого больше одного раза – этим мама хвасталась перед подругами. Права была мама или нет, Оля так и не разобралась, но урок усвоила, поэтому к Оксане с её эксцентричностью питала смешанные чувства. С одной стороны, нельзя не восхищаться целеустремлённым человеком. С другой стороны, грязные приёмчики оставляют след в чужой памяти, и неприятное послевкусие предостерегает от особо тесной дружбы. Однако, их с Оксаной взаимной приязни вполне хватало на походы по магазинам.
