Был уже одиннадцатый час ночи. Роман Николаевич давно уложил детей спать, а сам расположился в большой комнате у телевизора с бутылкой пива. По телевизору рассказывали об убийстве какого-то губернатора. Показывали его тело, распростёртое на асфальте, дырку в голове, лужицу крови рядом и рыдающих женщин, очевидно, родственниц убитого.
Наконец, раздался звонок. Роман Николаевич отставил бутылку, выключил «ящик» и проследовал в прихожую. Вернулась Тамила Анатольевна, жена Романа Николаевича.
– Здравствуй, солнце моё! – сказала она, входя в прихожую. – Ух, как устала!..
И когда она переступала через порог, Роману Николаевичу показалось, что она посмотрела на него насмешливо, но в то же время с опаской. Как если бы это была кошка, спасшаяся на дереве от собаки.
– Где ты была? – спокойно спросил Роман Николаевич, помогая ей раздеться.
– По магазинам же моталась, – вздохнула Тамила Анатольевна, – устала!..
– Но ты знаешь, по крайней мере, который час?
Она вскинула рукав кофточки и посмотрела на часики.
– Двадцать минут одиннадцатого, – просто, точно удивляясь вопросу, ответила она.
– Ну, и в каком же магазине ты была до этой поры?
Тамила Анатольевна нетерпеливо пожала плечами.
– В разных... Не понимаю, шо ты хочешь знать? Я же так устала, а ты устраиваешь мне допрос на пороге. Хоть бы в комнаты завёл... Кстати, ужин готов?
Роман Николаевич молча прошёл в кухню. И только его шлёпанцы, прилипая к голым пяткам и тут же отклеиваясь, громко застучали по линолеуму.
– Вермишель с сосисками... Будешь?
Тамила Анатольевна присела за стол.
– Вермишель? – она брезгливо поморщилась. – Нет. Лучше налей чаю... Мог бы хоть картошки сварить, – немного подумав, добавила она.
– Я, между прочим, работаю, – сказал Роман Николаевич, наливая ей кипяток в синюю кружку.
– На шо ж это ты намекаешь? – Тамила Анатольевна подняла глаза на мужа. – Я не понимаю...
– Я ни на что не намекаю. Я только сказал тебе, что работаю. А ты сидишь дома и, по-моему, могла бы сама сварить картошки, а не ждать, когда это сделаю я... – и Роман Николаевич с грохотом опустил чайник на плиту.
– Ты шо ж, мене куском хлеба попрекаешь? – Тамила Анатольевна прищурилась и пуще прежнего застучала чайной ложечкой по стенкам кружки. – Я же сказала, шо ходила по магазинам. Чего же ж ещё? Это такая же работа. И устаю я не меньше твоего! – она выбросила ложку на стол.
– Что ты сегодня купила? – тихо спросил Роман Николаевич.
– Ничего...
– Как? Опять ничего?
– Да, опять! – она начинала выходить из себя. – Не нашла ничего подходящего. Ты с этого удивляешься? Пора бы давно попривыкнуть, шо у твоей жены изысканный вкус, и ей трудно подобрать шо-нибудь для себя, такое элегантное...
Она помолчала, отпила чаю и добавила:
– Особенно ж на твою учёную зарплату.
И по тому, как она отвернулась от него и как стала пить чай, Роман Николаевич заключил, что она осталась вполне довольна собой, решив, очевидно, что сказала что-нибудь очень остроумное.
– Ты довольно часто ходишь допоздна по магазинам и ничего не покупаешь. Тебе не кажется это странным? – спросил Роман Николаевич, подсаживаясь к столу.
– А шо странного? – она пожала плечами. – На те деньги, шо ты даёшь мне, я ж не могу купить себе ничего приличного, – торопливо, скороговоркой проговорила она. И Роману Николаевичу показалось, что она торопится, потому что боится забыть заготовленные слова.
– Зачем же ты столько времени проводишь в магазинах?
– Потому что... Потому что я... ищу!
– Чего? Тебе чего-то не хватает? Может, вместе поищем?
– Ну, уж нет уж! Спасибо!.. С тобой же ходить по магазинам – это ж отрава! И вообще, я не понимаю, шо ты от мене хочешь?
– Ничего... Просто мне интересно, зачем, имея мало денег, ходить так часто за покупками. И ничего не покупать при этом. Просто хочется понять твою логику...
– И никакой же логики! Обязательно везде ищет логику! Вот же... – и она с негодованием повела плечом. – Успокой свои нервы, я не по любовникам шляюсь... А ты мене замучил своими подозрениями. Возвращаешься из магазина вся никакая, прям готовая упасть и уснуть, а он пытает: где была?! Почему ничего не купила?!
Голос у неё дрогнул, и она отвернулась к окну.
На улице было уже темно, и её лицо отразилось в стекле. И Роман Николаевич увидел, что она и не собиралась плакать. Но разговор и сам Роман Николаевич ей ужасно надоели – на лице у неё было нетерпеливое и злобное выражение, как если бы он мешал ей получать удовольствие.
– Ну, извини, извини... – сказал Роман Николаевич и, шлёпая тапками, пошёл в большую комнату. Туда, где ждали его пиво и телевизор.
